- За последние месяцы по здешним местам прошло много людей. Никто не задерживался тут более чем на несколько дней, напротив, большинство быстренько отправляется на прииски. Кто-то возвращается, другие же нет.
- А Хоакин Андьета?
- Да я не помню, но, пожалуй, поспрашиваю.
Элиза и Тао Чьен сели перекусить в тени находящейся неподалеку сосны. Спустя минут двадцать возвратился и продавец еды в сопровождении мужчины, по виду которого можно было понять, что тот происходил из северных индейцев, со свойственными им короткими ногами и широкими спинами, который и сообщил следующее: Хоакин Андьета уехал на прииски в направлении Сакраменто, по крайней мере, уже два месяца назад, хотя в тех краях никто как не обращает внимания на календари, так и не подсчитывает путешествия чужих граждан, до которых им нет никакого дела.
- Мы отправимся в Сакраменто, Тао, - решила Элиза, чуть только они отошли от Чилесито.
- Путешествовать ты все еще не в состоянии. Некоторое время тебе стоит отдохнуть.
- Там и отдохну, когда его встречу.
- Предпочитаю возвратиться к капитану Кацу. Честно говоря, Калифорния не для меня.
- Что с тобой? Неужели все внутри уже пропитано оршадом? Ведь на судне никого не осталось, за исключением этого капитана с его Библией. Все отправились на поиски золота, и ты единственный, кто думает и далее трудиться поваром за нищенское жалование!
- Не особо-то я верю в легкие деньги. Просто хочется спокойной жизни.
- Ладно, пусть и не золотом, но должен же ты заинтересоваться хоть чем-то…
- Буду учиться.
- Что же ты намерен изучать? Ведь уже и так многое знаешь.
- Но учиться никогда не помешает!
- Тогда ты уже прибыл в замечательное место. Ты ничего не знаешь об этой стране. Здесь как раз требуются врачи. Как по-твоему, сколько людей занято в шахтах? Целое множество! И им всем нужен доктор. Эта земля просто изобилует возможностями, Тао. Поехали со мной в Сакраменто. Более того, если ты не поедешь со мной, я сама не смогу далеко уехать…
Лишь благодаря удаче, что как раз и спасала в злосчастных условиях посадки на судно, Тао Чьен и Элиза отправились в северном направлении, объехав обширную бухту Сан-Франциско. Судно уже оказалось полным путешественниками с замысловатым багажом инструментов для разработки полезных ископаемых, и никто даже не мог пошевельнуться в данном ограниченном пространстве, к тому же заполненном ящиками, инструментами, корзинами и мешками с провиантом, порохом и оружием. Капитан со своим вторым помощником представляли собой пару американцев непривлекательной внешности, хотя и мореплавателей добрых и великодушных, даже несмотря на наличие скудного питания и всего лишь несколько бутылок ликера. Тао Чьен договорился с ними о билете для Элизы, и, чтобы оплатить стоимость путешествия, тому позволили поработать моряком. С пистолетами за поясом и вдобавок с ножами или навахами пассажиры чуть ли не выступили со словом уже в первый день. Все было сделано для того, чтобы впоследствии не упасть в обморок от нечаянных удара локтем или пинков, неизбежных для любого в этой толчее. На рассвете второго дня после продолжительной холодной и влажной ночи, проведенной на якоре около берега, все оказались перед невозможностью плыть далее в потемках, мало того, каждый чувствовал себя в окружении врагов. Люди, обросшие бородой, грязью, питаясь омерзительной едой, терпя москитов, ветер и плавание против течения с каждым днем раздражались все больше. Тао Чьен, единственный человек без каких-либо планов и определенных пределов, появился среди них идеально безмятежным и когда не боролся с парусами, то восхищался необычной панорамой бухты. Элиза же, напротив, полностью отчаявшись, и далее находилась в своей роли глухонемого и придурковатого мальчика. Тао Чьен кратко представил ее в качестве своего младшего брата, после чего удалось пристроить девушку в более или менее защищенном от ветра углу, где та и пребывала, настолько спокойная и молчаливая, что совсем немного времени спустя никто и не вспоминал о ее существовании. Кастильская накидка девушки насквозь пропиталась водой, сама она дрожала от холода, ноги же совершенно онемели, но, несмотря на это, сил прибавляла мысль о ежеминутном приближении к Хоакину. Все касалась груди, где хранились письма любимого, которые и декламировала про себя на память. На третий день пассажиры стали куда менее агрессивными и, лишенные сил, оставшиеся дни путешествия равнодушно пребывали в своей мокрой одежде, чуть пьяные и вконец удрученные.
