Теперь наконец Господь сподобился увенчать его геркулесовы усилия достойной их наградой. Простота этой мысли не оставляла в его уме места никаким сомнениям. Но королевский врач, повитухи и все остальные женщины, которым было не дано ощущать его согласия и взаимопонимания с высшим божеством, не разделяли его безмятежного спокойствия. С лицами, блестящими от пота и раскрасневшимися в духоте запертой комнаты, они перепробовали все мыслимые и немыслимые способы, подсказанные им их опытом и знаниями, но ребенок и не думал появляться на свет. А что, если мать слишком ослабеет, прежде чем родит его?
Обеспокоенные, они шепотом обменялись друг с другом мнениями, в результате которого королевский врач без всякого желания направился к Генриху.
— Могу я поговорить с вашим величеством наедине?
Король отвел его к окну, как тисками, обхватив одной рукой плечи несчастного человека.
— Во имя всего святого, что-нибудь не так?
— Нет, сир, уверяю вас. — Его адамово яблоко дернулось вверх и вниз, когда он судорожно сглотнул, желая сейчас только одного — чтобы он был простым бедным врачом где-нибудь в деревне, подальше от королевских милостей.
Там, в комнате, — две бесценные жизни, и он в ответе за обе. Три жизни, поправил он себя, захваченный водоворотом страха, ибо его собственная судьба окажется такой, что и жить не захочется, если только ему вообще сохранят жизнь, не оправдай он доверия в этом самом важном за всю его карьеру деле.
— Ваше величество, нет никаких оснований для тревоги, — его губы вновь выговорили эту очевидную ложь, — поэтому вопрос стоит чисто риторически. Но если бы пришлось выбирать, например, мать или дитя? — Самое главное наконец было сказано, и он нервно промокнул платком вспотевшее лицо.
Король повернулся к нему спиной, так что взгляду врача представлялось только огромное пространство атласного терракотового камзола. Король постукивал пальцами по оконной раме, пока его мозг работал с быстротой молнии. Конечно, он любил Джейн, но, если ребенок умрет, какая от нее будет польза, коли она никогда не сможет зачать вновь? Чуть ли не в первый раз в жизни голая правда как бы насмехалась над ним. Ему было уже сорок восемь лет, и по общепринятым понятиям он приближался к старости; его сила и энергия безжалостно уменьшались, а язва на ноге не поддавалась лечению. Этот ребенок вполне может оказаться его единственным сыном… но в его распоряжении всегда будут бесчисленные вереницы хорошеньких женщин с жаждущими губами и мягкими податливыми телами, готовые доставить королю любое удовольствие.
— Ребенок должен быть спасен. — Жесткая холодность его тона не оставляла и тени сомнения. Это был ответ, которого от него и ждали, но в конце концов профессиональная гордость доктора осталась при нем, ибо в два часа дня двенадцатого октября в напряженной тишине, повисшей в комнате, раздался слабый звук, похожий на мяуканье котенка.
Ребенок наконец-то, хотя и с большим опозданием, появился на свет. Для утомленных зрителей, казалось, прошла вечность, прежде чем раздался возбужденный голос повитухи, чья радость еще больше усиливалась сознанием собственной важности:
— Это мальчик, мальчик! Восхвалим Пресвятую Деву Марию!
И долго сдерживаемые эмоции прорвались у всех вздохами облегчения, которые были почти осязаемыми.
Пажу наказали бежать со всех ног и известить короля, который недавно вышел. Он вернулся, как большой корабль, прокладывая себе путь через столпившихся в комнате женщин, сбивая их с ног, прямиком к Марии, державшей на руках ребенка, уже завернутого в пеленки.
— Прекрасный наследный принц, ваше величество, — сказала она ему дрожащим голосом, и король принял от нее крохотный сверток движением, исполненным робкой нежности. Он прижимал к себе своего сына, не дыша, в течение долгого момента, возвышенного момента, чье величие ничто не могло затмить. Потом он взглянул на Марию, и она увидела, что его ресницы были мокры. Хриплым голосом он проговорил:
— Береги своего брата получше, ибо он беззащитен.
Они обменялись улыбками, пропасть между ними временно сузилась появлением на свет этого беловато-розового комочка человеческого существа. Он вернул его в руки Марии, а сам прошел к постели.
Кошмар ужасающей боли был для Джейн уже позади, но ей еще не позволили отдохнуть в блаженном покое. Она через силу попыталась вырваться из тумана забвения, накатывавшего на нее, чтобы слабо улыбнуться светящемуся радостью лицу, склонившемуся над ней, и принять все знаки благодарности, которые Генрих излил на эту свою лучшую из лучших жен, исполнившую самое большое желание в его жизни.