Сквозь опухшие веки она как в тумане различила вдали графа Хартфордского и сэра Уильяма Пэджета. Они тихо прохаживались взад и вперед, разговаривая приглушенными голосами; все их мысли и помыслы были уже в будущем, которое так скоро должно было стать настоящим. Вид их, уже надевших новые мантии своей верховной власти, как ничто другое, живо открыл перед Марией неизбежность ухода целой эпохи.
Но король даже сейчас не хотел признать, что пришел конец его жизненного пути. Когда один из придворных, не побоявшись вызвать его гнев, начал настаивать на том, чтобы приехал Кранмер, Генрих покачал головой:
— Я приму его позже. Не сейчас. Потом. Потом.
Но, когда Кранмер наконец прибыл, было уже поздно. Генрих лишился речи. Он смог только попытаться улыбнуться и пожать руку архиепископа до того, как его душа отлетела в сумеречную страну, граничащую с вечностью. Никто с точностью и не заметил той секунды, когда смерть призвала его, бывшего величайшим из королей. В комнате царила абсолютная тишина. Стоявшие рядом с постелью были неподвижны, как статуи. Заклятие было снято звучным голосом Кранмера, принявшегося читать молитву, хрустом накрахмаленных юбок Марии, опускавшейся на колени, сдерживаемыми рыданиями королевы. Одновременно открылась дверь, и в спальню вошли лорд Хартфорд и Пэджет, чтобы отдать последние почести своему повелителю, чья железная рука больше уже не грозила им.
Жизнь неумолимо продолжалась.
Наступило царствование короля-мальчика.
Генрих VIII уже принадлежал истории.
