Баронесса Гертруд фон Лефорт (1876-1971), автор более двадцати книг – стихов, романов и новелл, – почетный доктор теологии, "величайший поэт трансцендентности нашего времени". Главные черты ее творчества – захватывающая дух глубина и виртуозное мастерство, красота и важность идей в сочетании с изысканным благородством формы. Германн Гессе, высоко ценивший талант фон Лефорт, выдвигал ее кандидатуру на соискание Нобелевской премии.
Мы никогда уже не узнаем с совершенной достоверностью, как все было на самом деле в рассказанной здесь истории, так как инквизиция сожгла все письменные свидетельства об этом; нам известно лишь полузабытое предание, которое пробилось к нам сквозь столетия и звучит словно чей-то далекий голос, то усиливаемый, то заглушаемый немолчной песней моря.
Вот что нам удалось расслышать сквозь шелест житейских волн.
Когда король Фердинанд II Арагонский и королева Изабелла I Кастильская издали закон, по которому все израильтяне, жившие в их империи, должны были принять крещение или покинуть страну, иудейские жители города Санта-Розита тоже в слезах и тревоге засобирались в дорогу, покорившись судьбе и приготовившись к тяготам чужбины. И вот, в то время как первые повозки изгнанников выезжали из города через северные ворота, от южных ворот прокатился страшный слух о том, что в стране разразилась чума, уже давно предвещаемая зловещей кометой, и что она скоро достигнет Санта-Розиты.
В городе же был лишь один-единственный лекарь, заслуживавший доверия, – знаменитый раввин Харон бен Израэль, который обучался в высшей школе в Саламанке и был знаком со священными рукописями арабских ученых-целителей, недоступными христианским врачам по языковым и религиозным причинам. Поэтому отцов города охватила глубокая тревога, и, посовещавшись, они постановили: иудеи во исполнение воли королевской четы должны покинуть город, Харону же бен Израэлю будет позволено сделать это лишь после того, как минует опасность эпидемии. Они послали за иудейским лекарем, чтобы объявить ему о своем решении, и теперь ожидали его в ратуше, не без тревоги думая о предстоящем разговоре. Ибо в Саламанке Харон бен Израэль не только постиг искусство врачевания, но и овладел острой логикой греческих мыслителей. О нем рассказывали, будто бы на знаменитом диспуте в Тортосе, на который были приглашены христианские и иудейские теологи, его слова повергли в смущение всех противников. Когда евреев в очередной раз упрекнули в том, что они предали смерти Спасителя, он спокойно ответил, что ведь именно поэтому и свершилось то, что христиане почитают как тайну Спасения. На некоторое время воцарилось гробовое молчание. Наконец благородный старец священник сказал тихим, почти робким голосом, что милость Божья способна даже зло обратить во спасение. Однако собравшиеся после этого поспешно разошлись, и блестящий диспут закончился.
Итак, отцы города Санта-Розита вызвали Харона бен Израэля в ратушу и объявили ему о своем решении. Харон бен Израэль, человек с гордым, замкнутым лицом, невозмутимо выслушал их; в душе его, однако, раздался ликующий голос: «Наконец-то пробил час, когда Бог Израиля – да прославится имя Его! – позволит тебе отомстить за все жестокости, причиненные твоему народу в этом городе!» Он вспомнил о бесчисленных унижениях и притеснениях, которые претерпел здесь вместе с близкими из-за своей иудейской веры и крови; он вспомнил о насильственном крещении многих его братьев и сестер, хотя такое обращение в христианство было строжайше запрещено папской курией, – но ведь Рим и Его Святейшество были далеко. Он своими глазами видел, как его соплеменников толпами гнали в церковь на крещение, а затем предавали суду инквизиции, заметив, что они снова тайком посещают синагогу. Инквизиция превратилась в орудие, с помощью которого государство нередко без зазрения совести присваивало внушительное имение осужденных. Но прежде всего Харон бен Израэль подумал о молодом страстном архиепископе Санта-Розиты, о котором известно было, что именно он подвигнул королевскую чету к изданию жестокого указа об изгнании иудеев и, вспомнив обо всем этом, Харон бен Израэль ответил отцам города, что не смеет нарушить волю королевской четы, что имущество его уже грузится на повозки и он уже сегодня намерен покинуть город.
Отцы города ожидали такого ответа, ибо знали, что у раввина не было оснований спешить им на помощь Они в страхе вновь высказали свое желание, чтобы он остался, теперь уже как просьбу; казалось, еще мгновение – и они бросятся на колени перед презренным иудеем, ведь из соседних городов только что поступили страшные сведения о неумолимом приближении чумы.
В то время как они говорили, а раввин молча слушал их речи с каменным лицом, среди присутствующих вдруг возникло какое-то движение; через миг двери зала стремительно распахнулись и на пороге появился тот, о ком раввин думал все это время, – архиепископ Санта-Розиты в сопровождении двух клириков.
Это был молодой мужчина с отважным, страстным лицом фанатика, гордый, как и сам раввин, но не так, как тот, – не безмолвной гордостью, покоящейся на дне души, а надменной, написанной на лице гордостью князя правящей Церкви. Он на мгновение застыл в дверях и скользнул гневным взором по лицам отцов города, которые при его появлении побледнели.