Волосы у нее растрепались и повисли неопрятными прядями, от кружева почти ничего не осталось, левую руку пронзала боль. Правой, невредимой рукой она собрала рассыпавшиеся волосы в пучок, снова отпустила и попыталась было пригладить разорванное жабо. Из глаз ее хлынули слезы ярости и досады.
Испытывая невероятное унижение, она отвернулась от графа Люсьена.
– Страшно даже вообразить, что вы обо мне думаете! – произнесла она. – Каждый раз, когда мы сталкиваемся, я либо умоляю вас о помощи, либо рыдаю, либо выставляю себя на посмешище…
– Вы преувеличиваете.
Он подъехал ближе:
– Стойте спокойно.
Почувствовав его прикосновение, она вздрогнула, и в голове ее пронеслась безумная мысль: «Меня преследовал Шартр, но досталась я Кретьену, значит они оба думают, что я…»
– Я опасный человек, но рядом со мной вы в безопасности. Успокойтесь.
Сам звук его голоса утешал ее.
Он подвязал ей волосы на затылке своей лентой, распустив по плечам локоны каштанового парика.
– Мне нравился Шартр, – прошептала Мари-Жозеф, – я думала, он такой прелестный мальчик! За что он так со мной? Чем же я это заслужила?
– Ничем, он поступил так, как ему хотелось, просто потому, что привык всегда получать желаемое, – объяснил граф Люсьен. – Это никак не было связано с вами, вы просто предстали перед его взором, как лань, как редкостная добыча.
Мари-Жозеф погладила Заши по плечу.
– Но я спаслась, и все благодаря ифритам, которым вы великодушно поручили меня беречь.
– Заши – всего лишь лошадь, – возразил граф Люсьен. – Очень быстроногая, признаю, но лошадь, не более.
Он объехал Заши слева, остановился и поправил то, что осталось от кружевного жабо Мари-Жозеф, придав ему вид мужского шейного платка и приколов его концы к ее амазонке своей бриллиантовой булавкой для галстука.
– Теперь я на самом пике моды, – сказала Мари-Жозеф.
– В самом зените.
Мари-Жозеф взяла поводья в правую руку: ей не оставалось ничего иного, потому что левая рука распухла и страшно разболелась. Мари-Жозеф осторожно опустила ее на колени, пытаясь закутать в складки амазонки.
– В чем дело?
– Ни в чем.
– У вас лихорадочный румянец.
– Это от ветра. И от быстрой скачки.
Граф Люсьен взял ее за руку, но Мари-Жозеф тотчас ее отняла.
– Право, это все пустяки.
– Не двигайтесь! – резко сказал Люсьен.
Он снял повязку, и его белокожее лицо залила смертельная бледность.
Красноватые следы ланцета воспалились и приобрели отвратительный пурпурный оттенок. Кровь запеклась, повязка прилипла к коже. Место надреза нарывало, и боль мучительно пульсировала во всей руке. «Хоть он и офицер, вид крови он переносит плохо», – подумала она.
– Я пошлю к себе за мазью месье де Баатца. Это непревзойденное средство от ран и лихорадки. Несколько месяцев тому назад она спасла мне жизнь.
– Я очень благодарна вам, сударь.
– Вы сможете вернуться верхом или мне прислать за вами карету?
– Я смогу добраться в седле.
Она стыдилась признаться, что боится остаться одна.
– Я очень сильная и никогда не падаю в обморок.
– Хорошо. Если вы поедете верхом, ни у кого не возникнет соблазна послать за Фагоном.
«Я готова проскакать до самого Атлантического океана или даже до Тихого, до Шелкового пути, лишь бы избежать кровопусканий Фагона, – подумала Мари-Жозеф. – На берегу океана Заши превратится в гиппокампа, русалка чудесным образом встретит нас, и все мы поплывем на Мартинику».
– Месье де Кретьен, – сказала она, – у меня не бывает галлюцинаций.
– Зачем вы мне это говорите?
– Когда мне показалось, что я вижу в саду окровавленного, израненного Ива, или когда я спасалась от несуществующего тигра – эти видения посылала мне морская тварь. То есть я тогда думала, что она морская тварь. На самом деле морская женщина так учила меня слышать и слушать ее. Учила пересказывать ее истории.
– Жестокие уроки.
– Но полезные. Вы же сами слышали…
– Да, – согласился Люсьен, – это было удивительно.
Они миновали залитую кровью, истоптанную лужайку. Охотничьи псы грызлись из-за требухи; слуги потрошили добычу и укладывали на повозки. Воздух отдавал пороховым дымом. У Мари-Жозеф кружилась голова от запаха крови и страха. Щеки у нее горели. Она попыталась как-то отвлечься от лихорадки и пульсирующей боли в руке.
– Вы позволите задать вам вопрос, граф Люсьен?
– Разумеется.
– Мадам сказала что-то, чего я не поняла. Она сказала: «Как бы я хотела, чтобы месье полюбил достойного». Неужели столь великая принцесса может считать себя недостойной?
– Вы неправильно истолковали смысл ее речей, – произнес граф Люсьен. – Она хотела сказать, что месье любит Лоррена.
– Лоррена?
– Месье, – пояснил граф Люсьен, тщательно подбирая слова, – вот уже много лет испытывает к месье де Лоррену самые страстные чувства.
Мари-Жозеф задумалась.
– Вы хотите сказать, как Ахилл к Патроклу?
– Скорее как Александр к Гефестиону.
– Я не знала…
– В свете это предпочитают не обсуждать, ведь для мужчин опасно питать друг к другу подобную страсть.
– …что кто-то в наши дни может вести себя, подобно Александру. Я думала, что страсть между мужчинами встречается только в мифах, как кентавры… Вы сказали, что это опасно?
