Алэйна не знала своих настоящих родителей. Ее еще в пеленках подкинули в чужое гнездо – в замок герцога Аранакского. Там обрела она заботу приемного отца и познала ненависть приемной матери. А еще влюбилась в старшего сына герцога без малейших надежд на взаимность, прекрасно понимая, что она не ровня ему. Она – кукушонок, простолюдинка, которая по закону Линарии не имеет права даже на использование магии. Вот только как быть, если она может не просто использовать магию, но даже ее создавать?
1. Кукушонок
1. Правом использования магии в любой форме
обладают только члены королевской семьи.
2. Любой другой дворянский титул дает возможность
использования магии только в формах, предусмотренных
специальными разрешениями.
3. Лицам недворянского происхождения
использовать магию в какой бы то ни было форме
строжайше запрещено.
Свод законов Линарии, том 1, статья 35
О том, что я подкидыш, я узнала, когда мне было десять лет.
Мы с моей сестрой Вивьен прибежали тогда на кухню на восхитительный запах вишневого пирога, готовить который наша кухарка Лисбет была большая мастерица.
– Ишь ты, учуяли! – восхитилась она и усадила нас за большой дубовый стол.
На огромной, увешанной начищенной до блеска посудой и пучками пряных трав кухне были только сама Лисбет да экономка мадемуазель Катриона.
Именно экономка и резала пирог. Вивьен досталась тарелка с большим куском, щедро посыпанным сахаром. Мне – с куском гораздо меньшего размера. А когда добрейшая Лисбет потянулась к блюду с пирогом, чтобы отрезать мне добавки, Катриона едва заметно покачала головой.
– Ей довольно и этого, – строго сказала она.
Она говорила негромко, но я слышала каждое слово.
– Хватит с нее и того, что с ней обращаются как с настоящей герцогиней. Право же, его светлость чересчур добр. Была бы моя воля, я не стала бы с ней церемониться. Каждый должен знать свое место.
– Но его светлость любит Алэйну как родную дочь, – возразила Лисбет.
Но Катриона была непреклонна:
– Даже доброта монсеньора не способна сделать из черни аристократку. Не удивлюсь, если мамаша пригуляла ее от какого-нибудь солдата. И никакое приданое не заставит жениться на ней дворянина. Когда-нибудь она сама это поймет. И, по-моему, чем скорее, тем лучше.
– Бедное дитя, – на глазах Лисбет показались слёзы. – Она так счастлива сейчас.
Экономка поджала губы:
– Чем выше она взберется, тем больнее будет падать. Ее не следовало воспитывать как хозяйских детей. Девочка без роду, без племени не должна общаться на равных с теми, в ком течет благородная кровь. Таковы правила, и мы должны их соблюдать.
В голосе ее не было ни нотки сомнений.
– Что же, мадемуазель, по-вашему, его светлость должен был оставить ее умирать от голода и холода у стен замка? – продолжала спорить Лисбет.
Катриона сделала глоток из наполненной водой кружки.
– Нет, конечно! Мы должны быть милосердны. Но девочка могла воспитываться в семье кого-нибудь из слуг. Уверена, если бы монсеньор доплачивал за это лишнюю монету, желающих взять сиротку к себе было бы немало. Тогда Алэйна научилась бы многим полезным вещам, которые должна уметь делать любая девица ее происхождения, – стирать, убирать, готовить. Не сомневайся, ее светлость думает так же, как и я. Ей-то совсем не по душе, что мадемуазель Вивьен вынуждена общаться с простолюдинкой.
Сама Вивьен в это время сосредоточенно слизывала с пирога вишни – она к разговору не прислушивалась.
– Надеюсь, что вы не правы, – покачала головой Лисбет. – Раз его светлость приютил девочку и воспитывает ее наравне со своими детьми, уж он как-нибудь позаботится, чтобы она вышла замуж и была счастлива.
– Ты витаешь в облаках, Лисси, – экономка допила воду и промокнула губы платком. – Золушки становятся принцессами только в сказках.
И она вышла из кухни, оставив после себя аромат лавандовой воды и осколки разбившихся надежд. Моих надежд.
2. Замок
Мой мир рухнул в одночасье. Узнать, что семья, которую ты с раннего детства считала своей, на самом деле чужая, – слишком тяжелое испытание для десятилетнего ребенка. Я вышла из кухни повзрослевшей на несколько лет.
Вивьен щебетала, облизывая испачканные вишней губы, но я не слышала, что она говорит.
Герцог – не мой отец! Я – подкидыш!
И сразу стало понятно, почему у Вивьен всегда были более красивые платья. И почему наша мама (ох, нет, это ведь только ее мама!) перед сном всегда крепко обнимала ее, мне же всего лишь подставляла для поцелуя щеку.
Раньше я связывала это с тем, что Ви старше на целый год (почти барышня!) Мне казалось естественным, что мама больше любит сестру, чем меня. Вивьен – мила и послушна. Она не лазает по деревьям и не скачет на лошади без седла. Разве можно ее не любить?
Нет, мне вовсе не нужны были эти роскошные платья, я порвала или испачкала бы их на первой же прогулке в парке. Но вот любовь мамы мне была нужна. Я замечала, что она относилась ко мне с некоторой холодностью. И всегда винила в этом себя. Значит, я недостаточно хороша. Недостаточно любезна. Недостаточно старательна.
Теперь же выяснилось, что причина была совсем в другом. Не в моих глупых шалостях и неподобающем поведении, а в том, что во мне текла отнюдь не благородная кровь.
Я никогда не была спесивой, не кичилась своим положением и охотно играла с детьми наших слуг. Я не считала, что я чем-то лучше их.
