– Наверное, – улыбнулся в ответ Маяковский. – Но печатать его я все равно не стану. Это будет грандиозный скандал. Особенно для тебя, братец. Но знай, что я тебя люблю.
– Что же мне делать?
– Жить и радоваться. А роман спрячь куда-нибудь. И забери от друзей, кому давал читать. Боря, послушай, тебе деньги нужны? А то у меня есть. Не кобенись, возьми, – он залез в ящик стола.
– Спасибо, нет.
Через несколько дней Евгения Пастернак вошла в комнату мужа и сказала:
– Некий Храпченко. Из Москвы.
Вошел мужчина едва пятидесяти лет, с гладкой прической, в очках, вида вполне интеллигентного. Осведомился о здоровье, рассказал, что занимал в СССР важные должности в Комитете по делам искусств, но при Сталине был изгнан.
– Поддерживал формалистов! – весело сказал он. – Кстати, Борис Леонидович, вас в Союзе, то есть в России, знатоки не забыли. «Так приближается удар, за сладким, из-за ширмы лени, во всеоружьи мутных чар довольства и оцепененья». Зря уехали. Впрочем, молчу! Личный выбор свободного человека…
– Однако чем могу служить? – спросил Пастернак. – Может, чаю, кстати?
– Благодарю, я только из отеля после завтрака. Но к делу, – сказал Храпченко. – Илья Григорьевич Эренбург дал мне прочитать ваш новый роман, «Лариса Гишар». Вы, наверное, уже наслушались комплиментов. Но я уж позволю себе. Какой язык! Проза поэта. При этом эпическая широта охвата. «Сестра моя, жизнь, и сегодня в разливе». Да, да! Образ героини великолепен. Настоящая русская женщина. Французская фамилия только оттеняет ее истинную русскость. Она, собственно, и есть тот самый великий русский скиталец, о котором – Достоевский. Который на мелочах не примирится! – Храпченко впал в некоторый пафос. – Которому нужно именно всемирное счастье, а не парламентская республика и кофе со сливками! Ах, Лариса Федоровна, какая женщина! В нее будут влюбляться, как в Наташу или Татьяну. Мне кажется, отчество не случайно. А, Борис Леонидович? Мне кажется, тут намек на некую духовную дочерность от Достоевского.
– Да вроде бы нет, – смутился Пастернак. – Я об этом не думал, признаться.
– Мы не знаем всех бессознательных тайн творчества, – сказал Храпченко. – Но я уверен, что вашему роману суждена большая и славная жизнь. А теперь-ка попросту: давайте издадим его в СССР?
Пастернак задохнулся от неожиданности.
– Да бог с вами… простите, господин Храпченко…
– Михаил Борисович.
– Что вы такое говорите, Михаил Борисович? Роман эмигранта, автора совсем не советских стихов – издать в Союзе? Конечно, я был бы счастлив, особенно зная советские тиражи, никакого сравнения с нашими. Чтоб русские вспомнили обо мне. Вернуться в Россию большой прозой. Счастье. Но это фантазия.
– Отчего же? – сказал Храпченко. – Я ведь не просто турист. Я и сейчас занимаю некоторую, так сказать, должность. Это серьезное предложение.
– У вас в СССР цензура!
– Мы не исправим ни единой строчки. Вот так и напишем: «Публикуется в авторской редакции».
– Михаил Борисович, но ради чего?
– У нас в стране большие перемены, если вы следите. В феврале состоялся съезд партии. Мы свободная страна. Ради чего публиковать? Ради свободы творческого самовыражения выдающегося русского поэта Бориса Пастернака. А там, глядишь, и премия…
– Сталинская? – поморщился Пастернак.
– Товарищ Хрущев осудил сталинские ошибки и перегибы. Ленинская премия. В будущем году весной – первое присуждение. А через год, в пятьдесят восьмом – самый раз. Я, как член жюри, обязуюсь содействовать. К тому времени успеем издать, переиздать, рецензии пойдут… Ну что, согласны?
– Вам дать рукопись?
– У меня уже есть. Илья Григорьевич передал. Договор сейчас подпишем? Аванс вам из посольства принесут, вот прямо домой, прямо сюда. Франками, франками, не беспокойтесь.
Приснился сон, как будто бы я вхожу в кухню, в квартире каких-то своих знакомых, и застаю громкую ссору матери, дочери и ее кавалера.
Из их криков я понимаю, что случилось.
Молодой человек – художник. Он написал портрет своей девушки, то есть вот этой дочки. Все показывают друг дружке картинку на айфоне, а сама картина на выставке. Молодой человек, объясняют мне, студент художественного института. У них какая-то курсовая выставка, и вот там он вывесил этот портрет. Я смотрю на картинку: вполне приличная живопись, правда, очень традиционная. Такой, что ли, универсальный «постреализм». Девушка в полурасстегнутой блузке и с головой, замотанной полосатым кухонным полотенцем. Молодой человек держит это полотенце в руках.
– Очень похоже, – говорю я и улыбаюсь девушке. – Вам нравится?
Она хлопает глазами и молчит.
– Как он посмел! – кричит мамаша, обращаясь ко мне. – Он нас опозорил! Он назвал картинку «Неряха»! Вы представляете себе? Портрет моей дочери, своей, можно сказать, невесты – и выставил под названием «Неряха»! Это просто уму непостижимо! Неряха! Про свою любимую…
– А что, ряха? – хохочет молодой человек и показывает дырки на полотенце. – Если вы тут все такие ряхи, зашили бы вперед полотеничко!
