Отец как-то раз заставил нас поститься неделю, и я так обессилела, что упала в обморок, разбила колено о камень, и кровь рекой хлестала из раны. Тогда это было объявлено как великая жертва, но все происходившее напоминало скорее наказание, которое я ничем не заслужила.
– Мои родители – замечательные люди.
– Даже замечательные люди иногда бывают неправы.
– А вы сами когда-нибудь допускали ошибки по отношению к детям?
– Слишком много раз, – усмехается доктор.
– Значит, отец с матерью другие. Они лучше вас.
– И все же они всего лишь люди. Мы все совершаем ошибки, даже они.
– Само собой, бывали мелкие оплошности. Но если дело касалось чего-то важного, они всегда оказывались правы.
– Можешь поведать хоть об одной их мелкой оплошности? Ну же, подыграй мне.
– Хорошо. – Я некоторое время рассеянно тереблю выбившиеся нитки в дыре на колене, затем поднимаю голову: – Однажды отец заставил нас всех соблюдать пост. Мы практически ничего не ели, а меня начинают мучить приступы слабости, если не получать достаточно пищи. Я понимаю, чего он добивался: приучить нас к голоду на случай, если наступят темные времена. Но может быть… может, следовало постепенно снижать количество еды…
– Он поступил неосмотрительно и нечестно по отношению к вам.
– Пожалуй. Но только из лучших побуждений. Он хороший человек. Просто допустил небольшую оплошность, как вы и сказали.
После окончания сеанса с доктором Люндхагеном я выхожу из кабинета, хлопнув дверью чуть сильнее, чем планировала, и ковыляю на костылях по коридору. Однако совсем скоро останавливаюсь и приваливаюсь к стене. Мышцы плеч и шеи затекли настолько, что от них к вискам огнем выстреливает боль.
Правда же, в которой я никогда не призналась бы ни одному врачу, заключается в том, что мои ранние детские воспоминания кажутся едва различимыми, черно-белыми и расплывчатыми по краям. А когда я думаю о них слишком напряженно…
То они просто исчезают.
После возвращения в дом-тюрьму я отказываюсь от ужина и отправляюсь к себе в комнату. В ней царит запах застарелого пота. Пытаюсь открыть окно, чтобы проветрить помещение, но щеколда застряла, в точности как я сама застряла здесь.
Во время возни с защелкой мое внимание привлекает движение в доме напротив.
В окне второго этажа стоит та девушка.
Только в этот раз она мне машет.
Всего лишь взмах рукой, простой и безобидный жест.
Я поднимаю ладонь в ответ.
Незнакомка находится слишком далеко, чтобы различить ее лицо, но похоже, что она улыбается.
Затем проводит пальцем поперек окна, будто указывая на что-то, и задергивает шторы.
На стекле яркими красными буквами видна надпись:
П-А-Й-П-Е-Р.
Женщина ест хлопья из миски, когда я хромаю мимо в своем фиксирующем лодыжку ботинке.
– Куда это ты собралась? – спрашивает Джинни, роняя ложку.
Я открываю входную дверь и ковыляю дальше, не оглядываясь назад.
Обогнув дом, вынужденно прислоняюсь к забору, чтобы дать отдохнуть больной ноге.
Девушки в окне больше не видно, зато мое имя все еще на месте. Мне это не приснилось.
Кожа начинает чесаться и гореть изнутри. Если бы можно было сбросить ее и стать кем-то другим…
Я начинаю осматриваться по сторонам и замечаю…
Вплотную к дому на земле видна двустворчатая дверь.
Ощутив любопытство, я подхожу к ней. Две ручки. И замо́к не висит, в отличие от сарая.
Все во мне призывает: «Открой ее. Загляни внутрь».
Я берусь за одну из ручек и тяну на себя.
Перед глазами возникают ступени, ведущие в темноту.
Женщина уверяла, что в этом доме нет подвала.
Она солгала.
Я открываю вторую створку, чтобы пропустить больше света.
Отец говорил, что призраки и демоны обитают лишь в умах слабых людей.
Начинаю спускаться по ступенькам, ощущая дрожь в коленях и придерживаясь за каменную стену одной рукой. Меня преследует страх, как бы двери не захлопнулись, хороня меня заживо. Но этого не происходит, и я благополучно ступаю на земляной пол. В помещении пахнет гнилью. Здесь сыро, а воздух застоялся, едва позволяя вдохнуть.
Совсем как в том сне.
И тут створки с грохотом падают, заточив меня в темноте.
Все начинается с исчезнувшей пары маминой обуви.
Модные расчески пропадают с полки над раковиной.
Потом пустеет комод.
Когда исчезают зубные щетки, мы все понимаем.
Родители снова уезжают.
Младшие братья окружают матушку, цепляясь за ее платье, рыдают и умоляют остаться.
– Мне бы так этого хотелось! – успокаивающе воркует она, покрывая лица Сэмюеля и Генри поцелуями. Беверли Джин открыто всхлипывает, и Кас ее обнимает. Милли пытается вырваться из моей хватки. Мама забирает малышку и прижимает к груди. Карла бродит поодаль, время от времени бросая хмурые взгляды на остальных. Томас за завтраком отсутствовал, но родителей это, казалось, не обеспокоило. В конце концов, он должен присматривать за строительством убежища. Выполнять мужскую работу.
Отец подзывает меня. Он стоит возле лимузина, в багажник которого шофер загружает чемоданы.
