— Я — дочь твоя. Каталина. Али не признаёшь меня? — издевательски отвечала Каталина, по-лисьи щуря томные веки. — Али из ума ты выжил, старый развратник?
— Замолчи! Замолчи, проклятая!
И снова грохотал смех. Снова гасли все свечи, сколько ни зажигай.
Руки уже не держали, ноги уже не стояли, голова уже кругом шла. А Каталина знай своё дело — смеялась.
— Именем Господа!.. — вскричал отец Тодор. — Приказываю тебе!..
— Себе прикажи, обрубок! — загоготала Каталина. — Твои фокусы не святы и не угодны никакому богу! Ты — гнильё! Ты — чернь, чернее самого чёрного из всего сущего на земле! — она двинулась на отца, вмиг прекратив смеяться. — Ты — позор людского рода! Ты — первейший грешник!
— Сгинь! Сгинь! — Тодор кинулся за дверь и сию же секунду затворил её за собой, привалился плечом, ожидая, что нечисть станет выламывать запор.
Однако Каталина опять наградила все его страхи своим мерзким, убийственным смехом.
Весь в поту и в жиру, отец Тодор слушал, как та, что была ему дочерью, посылает ему новую ругань из комнаты. В бранности она теперь могла бы соревноваться с любым деревенским мужиком. И понятно, кто научил её всем этим словам.
— Оставь её! Оставь! — подскочила Ксилла, падая ниц на колени перед супругом. Принялась расцеловывать подол его рясы, биться лбом об пол. — Оставь её! Не тронь! Меня убей, а её не тронь!
Отец Тодор обошёл жену, не задев.
По вискам ухало. В горле саднило. Тьма в глазах мешала видеть.
Это всё она — Агнешка… Агнешка…
— Отче, смилостивись!.. — неустанно просила матушка.
Как же быть?.. Куда податься?.. С кем держать совет, если даже священные регалии этой твари все ни по чём?..
— Сторожи её тут, — велел отец Тодор. — Чтоб ни шагу из дома ни одна из вас не ступила! Иначе обоим — смерть!
Он пригрозил безо всякого лукавства, и Ксилла поняла это. Закивала согласно, поползла к запертой двери и приникла к ней, гладя трясущейся рукой по полотнищу.
Лучше уж она будет сторожить живое дитя взаперти, чем закапывать в землю мёртвое.
С трудом поднявшись на ноги, отец Тодор вышел вон из хаты. Его путь лежал через полдеревни — к дому головы.
На счастье, Шандор оказался на месте и приветливо встретил гостя. Но настроение его враз переменилось, когда он заслышал разумения святого отца.
— Не пойму я, — хмурился Шандор. — Не ты ли сам говорил, пущай живёт?
— Злодеяния её уже всякие границы попрали! — настаивал священник. — Как теперь людям в глаза смотреть, коль у нас такое беспутство кругом?!
— Какое беспутство, отец? — голова тяжело опустился на скамью.
Тодор продолжил стоять, будто брезговал присесть в чужом доме.
Не нравился деревенскому старосте такой разговор. Ох, не нравился…
И отец Тодор, положа руку на сердце, совсем уже нравиться перестал. Странно он повёл себя со спасённой дочерью. Иной бы радовался да пировал, а Тодор злыднем кипел, будто самого его бесы в лоб клюнули.
— Настоящее беспутство, — заявил священник. — Агнешка с отцом её пакостником порчу наводят!
— И что спортили?
— Дочь мою! Каталину! — рявкнул Тодор.
— Дочь твоя здоровая. Это всякий подтвердит…
— А я — не всякий! И я тебе подтверждаю, что порченная она! Без запинки раньше и слова признесть не надеялась! А тут речит целыми гроздьями!
— Оно и хорошо, — рассудил голова Шандор. — Сыну моему будет с кем лясы поточить. Пускай трещать себе на радость. Авось развеселит его Каталина, а то он носу не кажет больше со двора и совсем скоро поникнет. А вот свадебку сыграем…
— Не будет свадьбы, — вдруг оборвал святой отец. — Не будет.
— Это ещё почему?
— Потому что черти гуляют по деревне! Вот почему!
Шандор решительно ничего не понимал из воплей священника. То он запрещает изживать мольфарово семейство, говорит не по-христовски это, то теперь требует немедленной расправы. То с рвением даёт своё согласие на женитьбу их отпрысков, то топочет ногами, что свадьбе не бывать.
— Зареченье состоялось, — спокойно пояснил голова. — На нашей земле зарекались ещё раннее, чем венчались. И то никому нерушимое клятва. Никто не встанет вперёд согласия предков. Так что со свадьбой решено подавно.
— А Агнешка? Как с ней? — белея ликом, проронил отец Тодор.
— А никак, — ответил ему Шандор с непростительным для его должности безразличием. — Она в Боровицу не ходит. С деревенскими не знается. Живёт себе, никого не трогает. И пусть живёт. Нет от неё вреда.
— А ежели есть?
— А ежели есть, то увидеть его надо, — староста нахмурился смурнее прежнего.
Не хотелось ему спорить со святым отцом. Но и будить смуту по деревне не хотелось.
В Боровице давно затихло народное возмездие после того прилюдного дня в церкви. Теперь все косились больше на Каталину — она скорее занимала людские умы. Её при желании можно было наречь ведьмой, и тогда бунта было б не избежать. Но кто ж осмелится назвать ведьмой дочь священника? Ясное дело — никто.
Сам Шандор не мыслил подобного. Не с руки ему. Девка-то была так себе, а стала вполне завидной невестой. И что, что в ледяной воде купалась? На пользу пошло.
А отец ейный от пережитого слишком растрогался, вот и гневается.