Но Лисия поднялась. Она поднялась и зашаталась, и чуть не грохнулась рядом с убитой подругой. Но Лисия не дала себе пасть.
Она — жуткая трусиха. И матушка Юфрозина заругает её, снова повыдирает ей волосы, снова станет бить. Ну и что?.. Лисию поколотят в любом случае. В любом случае рёбрам её придётся тяжко. В любом случае придётся ей слушать, как свистят материны сковороды, пролетая над головой.
Но сейчас Илка что-то ещё может сделать. Хотя бы добежать до Янко. Это тут рядом — по пригорку вверх и по левую руку, дальше — между дворами к серёдке деревни. Там дом головы Шандора. Там Янко. Там помощь. Там, может, и справедливость…
Лисия побрела шаг за шагом, потом прибавила ходу, а потом помчала настолько быстро, насколько позволяли ушатанные валенки.
Она чувствовала, как рвёт от боли грудную клетку, как кончается дыхание и обмораживаются лёгкие, но продолжала бежать.
Запыханная, спотыкающаяся, с заледенелым лицом, Лисия всё-таки добралась к дому деревенского головы. В комнатухе Янко горел свет. Лисия ступила на двор и, как дикое животное, слилась с темнотой, подбежала к окну, стукнулась.
Янко тотчас высунулся на зов. Он распахнул окно с надеждой, которую бы сам не смог объяснить. Но надежда его мигом растаяла.
— Лисия?.. Ты чего тут?..
— Янко! — зашептала девушка, в панике озираясь по сторонам. — Беда! Беда, Янко!
— Какая беда?
— Илка… Нашу Илку… убили, — не стерпев, Лисия заплакала.
Янко глядел на неё, не понимая, что такое несусветное она толкует.
— Как убили? Кто?..
— Отец Тодор, — обронила Лисия.
— Надобно отцу моему сказать…
— Нет, Янко! — тут же запротивилась Лисия. — Нет! Тодор и Агнешку убьёт, если ты не схоронишь её!
— Агнешку?.. — имя возлюбленной растеклось по венам Янко жестокой нестерпимой дрожью. — Где она?..
— Не знаю. Не знаю! Ничего не знаю! — рыдала Лисия. — Илка померла! Я только заслышала, как она просит к тебе бежать. Отец Тодор куда-то её уволок. Не знаю, куда! Не знаю!
— Погоди чуток, — попросил Янко и пропал из окна.
Он схватил то, что смог найти в комнате, — ножик, свечу, верёвку, всё запихнул в мешок и снова распахнул окно. Выпрыгнул одним махом.
В доме послышался голос матушки. Она позвала Янко, который ей уже не ответил.
Вместе с Лисией он выбирался поскорее со двора.
— Куда мы? — испугалась девушка, когда Янко потянул её в ту же сторону, откуда она только что прибежала.
— До церкви.
— Так церковь затворена, — стала отговаривать Лисия.
— Ты до дома лучше иди, — решил Янко. — Один я справлюсь.
Она подумала над его словами.
Да, домой ей надо. Только всё равно уже опоздала. И сейчас дома сделается скандал. Юфрозина совсем озвереет, особенно, когда про Илку узнает. Тогда она наверняка запрёт Лисию в подполе, для сохранности.
Но Лисии отчего-то не хотелось в подпол.
— Я с тобой пойду, — заявила она, дрожащим голосом. — С тобой пойду Агнешку выручать.
— Ну, дело твоё… — махнул на неё рукой Янко.
Запах… Такой знакомый и далёкий. Тяжёлый запах. И вместе с тем — благословенный.
Запах ладана.
Агнешка так сильно скучала по нему и часто вспоминала тот протяжный тлеющий дымок, доносящийся из кадила и устилающий сизой дымкой всё убранство церкви. Запах ладана грел и окутывал, дурманил, навевал светлую грусть и манил за собой.
Но так было раньше.
Сейчас запах ладана неприятно щекотал ноздри, будто предвещая что-то нехорошее, злое, мрачное. Сейчас этот запах казался вдвойне тягостным, но вовсе не томной божественной негой, а угарным душным томлением, будто бы кто-то закрыл Агнешку в горящей печи.
Она попробовала вырваться, пробить себе ход, но заглушку намертво привалили чем-то тяжёлым. Оставалось лишь орать, взывая о помощи. Но и это почему-то оказалось для неё непосильной задачей.
Агнешка взвыла, напрягая все свои силы, и наконец выбралась из чудовищного видения, где она сгорала заживо.
Однако реальность оказалась не менее страшна.
И в ней тоже присутствовал огонь — горели все свечи в церкви, все лампады. Но ярко освещённое пространство будто соткалось из одной сплошной темноты — не помогал ни свет огня, ни свет божественных ликов на стенах.
Тьма была осязаема и подлинна, насколько может быть подлинным нечто на земле. И Агнешка сразу поняла, кто источал эту тьму, кто был её хозяином и проводником — отец Тодор.
Он стоял рядом с кадилом в одной руке, с пудовым крестом — в другой. Кадило раскачивалось мерно, точно отсчитывая секунды до момента, когда Агнешкина жизнь иссякнет, как иссякла уже жизнь Илки. Крест сверкал чистым златом, хотя чистота этого злата была омыта слезами множества людей. И муки их многократно превосходили совершённые грехи, но золото требовало блеска, золото требовало новых слёз.
Их требовал отец Тодор.
Не Господь. Господь ничего не требовал. Как сказано в Учении, Господь любит всех своих детей. Всех. Каждого.
Кого же тогда любил отец Тодор?.. Какой любви он учил?.. И мог ли он вообще кого-то чему-то научить?..
— Я преподам тебе урок, ведьма! — взревел священник, и голос его прокатился ржавым трубным эхом по сводам храма.