Дочь олигарха полностью

– Oui? – Хихиканье. – У тебя есть палка-макалка?

– Нет! Тс-с. Выходите. Про вас внизу спрашивают. Бекки сейчас расскажет учителям, что вы пьете.

– Merde[30], – говорит Тиффани.

Таш встает. Она чувствует себя одновременно потрясающе и ужасно. Она могла бы сейчас взлететь, по-настоящему взлететь и махать прозрачными крылышками. Парить по воздуху… Если бы только не эта… не эта…

– Кажется, меня сейчас…

– Эстелла!

Доктор Морган изо всех сил старается проникнуться музыкой, которая им нравится, – с вокодерами и внезапными головокружительными сменами скорости. Каждая песня – как будто три песни, собранных вместе. Три плохих песни. Все, что нравится этому поколению, так или иначе испорчено: жестяная музыка из дешевых наушников, трагически низкое качество MP3-файлов. Он смотрит на мадам Венсан, когда думает, что она не заметит. Она – такой же винтаж, как виниловые пластинки, о которых он мечтает, но никогда не покупает. Такая же стойкая и нерушимая, как винил. Аналоговая, олдскульная. Ее колготки цвета естественного загара морщатся под коленками тонкими складочками, за которыми, впрочем, все равно видны варикозные вены. Он думает о жаркой пустоте, которую она в нем пробуждает, это похоже на обжигающий горло виски. Но не сейчас: сейчас он этого не чувствует. Он чувствует это только в темные времена, когда сдается, перестает бороться и проваливается внутрь.

Когда его легкие наполняет ряска. Когда эта боль абсолютно необходима.

Ее плоть вся будто немного припудрена и пахнет увядшими розами.

Иногда он понимает свою проблему так: он – лабораторный стакан, который все никак не наполнится. На дне стакана девочки, их уроки, еда, перекличка по журналу, младшие кружатся облаками мелких насекомых, а старшие начинают смотреть на него и отводить глаза. Вот только… Мы не закончили. Дальше в стакане – работа: конечно, бессмысленная. Невозможно изменить мир, будучи учителем биологии в школе, которая полна нелепых девиц с их контрабандной помадой, всепоглощающими пищевыми нарушениями и отсутствием глубокой мысли. Вдохновлять неокрепшие умы. Так было сказано в объявлении о вакансии. Эти умы больше не надо вдохновлять, он в этом абсолютно уверен. А вот что им надо, он точно не знает. Каждый день он занят только тем, что ждет вечера. Читает “Нью сайентист”. Разгадывает кроссворды. Пишет письма в газеты. Отправляет разгаданные кроссворды.

Это тоже жизнь. Так тоже можно жить. Вполне.

Он больше не молится, но читает каждое письмо, которое присылает “Сообщество гуманистов”.

Так почему же лабораторный стакан никак не наполнится? Ведь он вроде бы не против: он жаждет наполниться, чтобы над ним поднимались пена и пар, чтобы содержимое переливалось через край, как на дурацких картинках напитков из соцсетей, которые так любят старшие девочки. Искристость ролевых онлайн-игр. То, что он иногда случайно видит у себя в айфоне, когда включает режим “приватного просмотра” и его пальцы вбивают в поисковые системы слова, хранящиеся в таких глубинах сознания, которые он не вполне контролирует. Не целые фразы, а только их обрывки. Мальчики. Бьет. Женщина-учительница. Если пальцы добавят слово “хентай”, то вместо настоящих людей появятся японские картинки, и это лучше, потому что а) они чище и б) не вызывают такого чувства вины. Единственная проблема заключается в том, что японцы обожают картинки, на которых мужчины-учителя, наделенные огромным мужским достоинством, трахаются со своими юными и крошечными ученицами (юными и крошечными в педофильском смысле), и смотреть такое в школе для девочек – просто верх идиотизма, даже если у тебя включен режим приватного просмотра. К тому же он искал совсем не такие картинки. Ему нужны женщины – возвышающиеся над ним скалой, вооруженные плетью и злые. Как мадам Венсан в те дни, когда у нее правильное настроение. Пена в верхней части стакана пульсирует, как жидкий азот, шипит, как магний во время идиотских опытов, которые он показывает фенечкам, – но через край не переливается. Пока.

Бекки из девятого.

Конечно, не в реальной жизни, но у него в голове. В этой самой шипучей пене в верхней части. Скрыта в ней, не видна.

Все, что происходит в пене, – нехорошо. Все в ней кипит и клокочет и не оседает на дно. Ну да, на несколько часов вещи в пене помогают ему забыть про остальное содержимое стакана, но потом, если не проявить должной осторожности, он всю ночь ведет себя как животное и занимается тем, чем наверняка занимаются деревенские мальчики – возможно, они делают это даже чаще, чем он, но вряд ли с такой омерзительной самоотдачей, с такой отчаянной сосредоточенностью, с такой звериной яростью.

– Сэр?

– Чего тебе, Бекки?

– Это Доня, сэр.

– Чего тебе, Доня?

– Вы не могли бы нам помочь? Там Таш и Тиффани. Им немного нехорошо.

– Всегда предусматривай два пути, – говорит тетя Соня.