КРИС: Рассказ о ее любовных опытах меня изничтожил. Наверное, она не понимала, как сильно я ее хочу. Либо вовсе не считалась с моими чувствами. Пожалуй, я сам виноват. Мог бы ее остановить, но заслушался. Соглядатай, истерзанный ревностью. Глупость, конечно, ибо нет человека без прошлого, но, может, все-таки лучше делать вид, что каждый раз всё происходит впервые. От мыслей о Розе, влюбленной в Алекса, и о том, как хорошо им было в постели, я себе казался никчемным стариком.
РОЗА: Хотелось посмотреть, как он отзовется на историю с Алексом. Он ерзал – мне это понравилось. Приятно было слегка его помучить. Я его распаляла, но и сама распалялась. Ушел он весь понурый, и я чмокнула его в щеку и чуть-чуть затянула объятие, чтобы приободрить. Он отправился к себе, а я вновь подумала, каково быть его женой.
КРИС: В следующий раз я принес ей цветы, и, по-моему, она искренне растрогалась. Всего лишь букет желтых хризантем, но взгляд ее вспыхнул, а губы дрогнули. Она смутилась, не зная, что делать с цветами. Оглядела грязный коридор, словно ища вазу, и прижала букет к груди.
– Ты невероятно милый, – сказала она. – Мне с тобой очень хорошо.
Я пожал плечами – дескать, такая малость.
РОЗА: Наверное, я поступила жестоко, но, когда мы уселись в подвале, я сказала, что Алекс всегда дарил мне желтые хризантемы. Соврала. По правде, я мало что от него получала. Сейчас я думаю, что у него было полно баб и вряд ли он кого баловал подарками. Наверное, я рассуждаю как проститутка, но и впрямь не вижу смысла кому-то давать за так. Вероятно, дело в том, что подарки сохраняют иллюзию ухаживания, даже когда ты до полусмерти отмочалена и уже нечего ждать.
КРИС: Роза все талдычила о своем бывшем парне, Алексе. Не знаю, нарочно она меня терзала, заставляя ревновать, или просто держала за конфидента, этакого снисходительного дядюшку.
Подруга Фатима насчет Алекса ее остерегала, но Роза не слушала – дескать, знаем ваш исламский пуританизм. Я-то думаю, что нет ничего проще, чем морализировать по поводу чужой распущенности, ибо принципами легче всего оправдать собственную трусость. Теперь, когда я старик, я жалею, что в юности мало распутничал. Надо было следовать боевому кличу яиц, а не выискивать резоны против риска и крупных ошибок. Я-то лишь в зрелом возрасте отважился на робкую попытку. Покойником уже не потрахаешь красивых девушек. На смертном одре надо перебирать свои самые яркие и восхитительные победы, а мне и вспомнить-то нечего. Вместо того чтобы куролесить и бабничать, я угрохал жизнь на благоразумие. Никакого блаженства, лишь серая череда тихих спокойных дней, о которых не хрен и вспомнить.
Я к тому, что вовсе не виню Алекса. Просто лучше бы Роза не отдавала меня на съедение ненасытной ревности, тем более что я еще не оклемался после ее истории про отца. Во мне бурлили чувства, одно другого противоречивее.
РОЗА: Каждый вечер Алекс приходил около девяти, с бутылкой вина. Сидя рядышком, мы выпивали, а потом ложились в постель. Соседки вынужденно привыкли, что Алекс пользуется туалетом и на кухне варит макароны. Мы часами болтали, решая мировые проблемы, как и подобает студентам. Алекс казался идеалистом, что меня и восхищало. Пожалуй, я тоже была идеалисткой.
В постели, рассказывала я, я себя чувствовала богиней, потому что Алекс был полностью в моей власти. Я знала, как доставить ему наслаждение, порой даже мучительное. Я могла заставить его стонать и корчиться, могла довести до безумия, сама чуть не свихнувшись от восторга. Я считала, свет еще не видел такую пару. Любовники часто так считают.
От секса голова лучше соображала. Я проводила невероятные расчеты, писала большие умные статьи, и профессор говорил: «Когда-нибудь вы займете мое место». Я даже осилила книжицу о теории относительности Эйнштейна и все поняла, хотя к концу уже забыла, о чем там говорилось. Забавно думать, что жизнь могла сложиться иначе и я бы преподавала в университете, а не жила в паршивой трущобе, где нет крыши и половины лестничных ступеней.
КРИС: Как-то Роза спросила меня о родителях, а потом стала рассказывать о своих. Вообще-то все наши разговоры велись по трафарету: за всяким вопросом обо мне тотчас следовала какая-нибудь Розина история, а я просто слушал и разглядывал ее бедра, обтянутые белыми джинсами, представлял, как держу ее груди, и гадал, какие у нее соски – крупные темные или маленькие нежно-розовые. Если кто умеет отличить похотливую одержимость от любви, он гораздо мудрее меня. Возможна ли влюбленность, если нет, скажем, плотских позывов, если гормоны смолкли? Можно ли влюбиться, если ты кастрат?
Посреди рассказа об университетском любовнике Роза извинилась и ушла наверх. Вернувшись, подала мне письмо. Очень старое, пожелтевшее, чернила слегка выцвели.
– Письмо от отца, – сказала Роза.
Я растерялся:
– Я ж не смогу прочесть.
– Тут самое главное – потеки.
– Потеки?
– Когда писал, он плакал. От старых партизан слез как-то не ждешь.
– Что в нем? – спросил я.
Роза забрала у меня письмо и перевела:
