– Реба, я очень терпеливый. – Он встал. – Но приходит время, как ты говоришь, сделать выбор. Реба плюхнула ногой по воде.
– Я и сделала. Вот! Я здесь. Зачем ты на меня давишь?
Она терла колени, пока они не покраснели. Дыхание участилось.
– Мы четыре месяца не можем назначить дату свадьбы, мы об этом вообще не говорили. Елки-палки, ты небось даже семье ничего не сказала.
Она все терла, не глядя на него. Вода выплескивалась на пол.
– Реба, поговори со мной.
Она перестала тереть. А что она может сказать? Она любит его, но что за жизнь их ждет? Он предлагает не городить заборов, а сам именно что городит. Привязал ее к этому пограничному городку, держит в своем загончике с колючей проволокой. С той минуты, как она приняла его предложение, ей хочется сбежать, причем как можно быстрее. Та прежняя Реба из Вирджинии куда-то делась, но и новая тоже какая-то не такая. Джейн удачно выразилась: зависла между тем и этим, между Западом и Востоком, между той Ребой, которая была, и той, которой хочет стать. И на границе ее удерживают только Рики и кольцо на шее.
– Надо таблетку выпить от головы, – сказала она и потерла виски.
Рики вздохнул:
– Реши уже что-нибудь. Хватит тянуть резину.
Реба, тяжелая, как камень, считала пузырьки на воде.
<p>Четырнадцать</p>Программа Лебенсборн
Штайнхеринг, Германия
1 января 1945 года
Милая Элси,
Предложение от офицера! Конечно, соглашайся. Элси, я так рада за тебя. И, честно говоря, завидую. Знаю, что все для блага нации, но это же не предательство – хотеть встретить мужчину (любого возраста!), который готов жениться. Мне твердят, что мы занимаемся воспроизводством немцев, а не любовью. Но по любви я скучаю, и если бы Петер был жив, то все сложилось бы иначе. Я часто об этом думаю. Я была бы как ты – невеста эсэсовца. Конечно, если б я знала, что беременна Юлиусом, я настояла бы на свадьбе перед его отъездом в Мюнхен. Но что проку в этих размышлениях. Петера нет. От судьбы не уйдешь. Все, что ни делается, – к лучшему. Священник всегда так говорил, верно?
Я давно не была в церкви. Программа не поощряет религиозность, но я все-таки ношу свой оловянный крестик. Помнишь, папа подарил нам их на ту Пасху, когда герр Вайс случайно опрокинул тещин стол в пасхальный костер. Хотя мы знали, что он это сделал нарочно, за то, что она не разрешала ему курить трубку в доме! Мне и сейчас смешно вспоминать ее лицо.
Тогда я и Петера встретила – на весеннем празднике. Он был такой красивый в форме гитлерюгенда и так гордо показывал всем девчонкам медаль лучшего стрелка в классе. Волк в овечьей шкуре! В гимназии он был тихим мальчиком и пах апельсинами, которые мама давала ему на завтрак. А потом гитлерюгенд его так… изменил. Мужчина, завоеватель. Живешь с человеком, живешь… и вдруг его лицо озаряет молния, и видишь то, чего раньше не замечала, и, как ни старайся, уже невозможно перестать видеть. Ну это я просто болтаю… Да, я любила Петера, но одной любви недостаточно. По моему опыту это так. Здорово, что Йозеф и папа дружат. Мама права. Это хороший жених, Элси.
