– Он должен уехать до конца месяца. С этим мне помог мой друг, судья Фукс. Сделал ему все бумаги, паспорт и даже свидетельство об уплате налога. – Стряхнув пепел с сигары в пепельницу, отец делает глоток виски из стоящего рядом стакана. – К счастью для тебя, Фукс мне кое-что задолжал. Не так давно я тоже оказал ему услугу – не допустил скандала, придержав публикацию в газете истории с неким мальчиком, в которой оказался замешан судья. Выплыви то дело наружу, его карьере конец. Но кто из нас без греха, а?
Он опять затягивается сигаретой, а сам глядит на меня в упор.
– Папа, спасибо, я больше…
– Сядь.
Дрожащими руками я нащупываю подлокотник кресла и сажусь.
– А ты знаешь, Герта, что после той ночи наказали только тех немцев, которые насиловали евреек во время погромов?
Я мотаю головой. Он подается вперед, лицо наливается краской гнева.
– Они совершили преступление, – продолжает он, – которое страшнее убийства. А знаешь чем?
Я не могу отвести от него глаз. И снова мотаю головой.
– Нет? Ну так я тебе расскажу. Тем, что они нарушили закон, строжайше запрещающий половые сношения между арийцами и евреями. Они подвергли опасности то единственное, что для нас по-настоящему свято. Нашу расовую чистоту. Для нас нет ничего важнее и ничего дороже беспримесности нашей крови. Именно за нее мы боремся день и ночь не покладая рук. Кровь – наше самое драгоценное достояние, а они покусились на ее святость! Этих людей исключили из рядов Национал-социалистической партии, всех до единого. Но это лишь начало наказания этих предателей, этих безмозглых идиотов! – И он со злостью давит сигару в пепельнице.
– А что будет убийцам?
– Их уже отпустили. Они выполняли приказ.
Я жду, что еще он скажет, но папа молчит. Делает глоток виски, гоняет его во рту.
– Зачем ты мне это рассказываешь?
– О, ты прекрасно знаешь зачем. Мы ведь понимаем друг друга, да? – И он улыбается мне. Как победитель. Решил, что теперь он все обо мне знает. И делает мне предупреждение, уверенный в том, что я не посмею им пренебречь.
Тень Карла на миг заслоняет от меня папу.
Мои щеки вспыхивают.
– Да, папа, – говорю я. – Мы понимаем друг друга.
– Дело сделано, – сообщаю я Эрне, когда меня снова отпускают на собрания БДМ.
Никто ведь не боится теперь, что я улизну с каким-нибудь евреем. Репутация Эрны неколебима, по крайней мере в глазах мамы и папы. Ее влияние на меня по-прежнему считается благотворным. Если бы они только знали!
– Ну слава богу! – Эрна стискивает мне руку. – И как ты только справилась.
Мы в гостиной фройляйн Акерман, ждем, когда соберутся все. Сегодняшнее собрание посвящено подготовке к рождественскому концерту, на котором будут играть два оркестра: нашего отряда и отряда гитлерюгенда из нашего округа. Каждый раз, когда планируется мероприятие, совместное с мальчиками из гитлерюгенда, в отряде начинается возбуждение. Вот и сейчас низкое гудение голосов по всей комнате то и дело прерывается хихиканьем. Мы с Эр ной стоим у окна, подальше от остальных.
– Отныне я хожу по краю пропасти, – продолжаю я. – Папа никогда не будет мне доверять.
Она кивает:
– Когда Вальтера выпустят?
– Через два дня, но мне запрещено с ним видеться.
– Разумеется.
– Но я все равно его увижу.
– Конечно. – Эрна улыбается. – Буду рада обеспечить прикрытие.
У меня перехватывает горло.
– Спасибо.
В комнату входит фройляйн Акерман с большим подносом. На нем блюдо с бутербродами и кувшины с соком.
– Думаю, можно уже начинать, бо́льшая часть отряда здесь. – Она окидывает комнату взглядом. – Вы двое, идите сюда, садитесь, – говорит нам фройляйн. – На ковре места всем хватит.
Мы послушно усаживаемся рядом с другими девочками.
– Начнем с песни, – говорит фройляйн Акерман, когда все рассаживаются. Пролистывает страницы песенника под названием «Мы, девочки, поем!». – Пожалуй, с этой: «К оружию, народ». Шелестят страницы, девочки прокашливаются, готовясь петь.
Я не могу заставить себя произносить эту гадость и перестаю петь. Эрна, скосив глаза, видит мои плотно сомкнутые губы и изо всей силы тычет меня локтем в бок. Сдвигает брови, едва заметно качает головой. Нехотя я начинаю петь второй стих.
