Одевшись, я отправляюсь в школу, но сначала захожу в кафе. Лену я не видела с декабря, когда встречалась у нее с фрау Келлер. Колокольчик на двери звякает, когда я вхожу, Лена поднимает голову и с удивлением смотрит на меня.
– Хетти! – Она подходит ко мне, чтобы поздороваться. В кафе полно рабочих: одни идут со смены домой, другие, наоборот, только собираются на работу. Сильно пахнет табаком, потом и копотью. – Пойдем в гостиную.
На кухне трудится ее мать. По-моему, она постарела. В волосах прибавилось седины, плечи поникли. Платье повисло на ней как на вешалке, да и сама Лена исхудала так, что щеки ввалились. Ее лоб пересекла морщина, в углах губ залегли горькие складки. Не помню, чтобы я видела их раньше.
– Как вы? – спрашиваю я.
Женщины переглядываются. Мать Лены поворачивается к плите и кладет на сковороду картошку и бекон с небольшим кусочком масла.
– Да так, – отвечает Лена и тыльной стороной ладони вытирает лоб. – Справляемся.
Я киваю. Повисает неловкая пауза.
– Я подумала, может, ты сумеешь передать фрау Келлер сообщение. Кстати, – помешкав, добавляю я, – оно может и тебя заинтересовать. Это касается твоего мальчика.
Она быстро кивает:
– Да?
– Британцы берут к себе еврейских детей. Они будут жить в приемных семьях до тех пор, пока родители не смогут их забрать. Один мой знакомый берется организовать места в поезде. Это сложно, желающих очень много, но он не оставит попыток, пока не отправит детей Келлеров. Если хочешь, он и твоего мальчика тоже устроит.
Лена снова кивает:
– Я об этом слышала. Говорят, что один политик пытается пробить такую же программу в Америке. Если у него получится, то детей будут вывозить вдвое больше… – Ее лицо кривится от горя. – До чего мы дожили, что собственных детей приходится отправлять бог знает куда, к чужим людям?
Не знаю почему, но я вдруг беру ее за руки:
– Не оставляй надежды, Лена. Надо бороться всеми возможными способами.
Ее глаза наполняются слезами, и она отворачивается от меня.
– Мне пора, не то опоздаю в школу. Но я обязательно вернусь. Надеюсь, с хорошими новостями.
Когда я выхожу из кафе на улицу, на сердце у меня так легко, как не было уже много недель подряд. В школе улучу момент рассказать Эрне, что слышала про лейпцигские шайки. Герр Беккер решит, что с этим делать. Пусть и от меня будет прок. Небольшой, но все же.
В конце концов, не зря ведь говорят: знание – сила.
И я, улыбаясь своим мыслям, спешу к остановке трамвая.
Тошнота прошла. Совсем. Беспокоиться больше не о чем. К прекращению кровотечений могло привес ти сильное эмоциональное потрясение и горе. Я слышала, что такое бывает. Ну и что, без этих ежемесячных мучений даже легче жить.
Я собираюсь в школу, когда в коридоре начинает лаять Куши, приветствуя приход почтальона. Мама у себя в спальне. Удивительно, но она полностью одета. Впервые после смерти Карла она собирается выйти куда-то с самого утра. Когда я захожу к ней, она, сидя за туалетным столиком, заканчивает прическу.
– Доброе утро, мама, – здороваюсь я, не в силах скрыть удивление. – У тебя деловая встреча?
Она улыбается мне в зеркало:
– Пора мне уже собраться и вернуться к благотворительной работе. Нужда в детских домах острее с каждым днем… Сказать по правде, Хетти, мне ужасно страшно возвращаться к прежней жизни, но доктор говорит, что я должна пересилить себя, иначе болезнь навсегда останется со мной. А я совсем не хочу жить с ней дальше, – добавляет она с дрожью в голосе.
Я кладу руку ей на плечо и нежно его пожимаю:
– Наверное, доктор прав. Его уже ничем не вернуть. А он бы не хотел, чтобы ты, мама, была несчастна.
Она кивает и похлопывает меня по руке.
В дверь спальни стучат.
– Войдите, – отвечает мама, закрепляя шпилькой последнюю прядь на затылке и тщательно приглаживая ее.
Входит Вера.
– Письмо для фройляйн Герты, – говорит она, протягивая мне конверт.
Я сразу узнаю почерк Томаса.
