Пятьдесят шесть лет я мечтала о том, как увижу своего сына. И вот это случилось. Он здесь, рядом, живой, настоящий, а мне не верится. Я словно онемела изнутри, до того это все пугающе и непривычно. Мы – он и я – находимся в одной стране, в одном городе, даже в одном и том же помещении. Вот этот мужчина, который стоит в паре шагов от меня и смотрит мне в глаза, – мой сын. Что он думает обо мне – дочери Рейха, которая младенцем отослала его в чужую страну? Страх и другие эмоции обуревают меня. Но вот он коротко кивает мне, и на его лице расцветает улыбка, теплая, ничуть не осуждающая, и я испытываю глубокую благодарность.
Все будет хорошо, мы со Стэнли найдем общий язык. Может быть, не сразу, но обязательно найдем.
Мой сын делает шаг в сторону, пропуская в кафе мальчика лет пятнадцати: он длинноногий и рослый, не в отца, чувствуется, что ему еще не по себе в собственном теле, таком новом для него, и он скрывает смущение, пряча лицо за длинной темной челкой.
Но это еще не все. В кафе впархивает девушка, наверное старшая сестра мальчика. Ее огромные голубые глаза сразу ловят мой взгляд, и у меня перехватывает дыхание. До чего похожа, нет слов. На ней мешковатый джемпер, джинсы, продранные на коленях, темные кудри рассыпались по плечам. Кажется, будто я вижу саму себя в семнадцать лет. Вот только я в этом возрасте уже родила Стэнли, что теперь кажется мне странным.
Жаль, что в дверь никто больше не войдет. Но входить некому. У меня в сумочке лежит письмо, содержимое которого навеки отпечаталось в моей памяти. Чужая рука вывела вот такие слова:
