Фируз поднялся на ноги. Он плакал не всхлипывая, молча, просто слезы катились из глаз.
– Я попросил шаханшаха, и он разрешит похоронить ее в башне молчания.
Хикэри платком вытерла ему слезы.
Прошу тебя – не ходи на погребение – посмотри издали… – на всякий случай предупредила она. Это… плохое зрелище…
– Клянусь, что буду верно служить императрице Ямато. – Фируз поцеловал ей руку.
– Ты глава одного из аристократических родов Ирана, родич шаханшахов, живи честно, служи сюзерену и помни о долге перед Альянсом. Если ты это будешь соблюдать, то это будет лучшей памятью твоей сестры, – Хикери засунула ему в карман платок, – это тебе на память. Когда у тебя появится сын, приезжай, возможно я тебя удивлю…
– Благодарю, повелительница, – Фируз все-таки шмыгнул носом, но справился с собой и замер на посту рядом с так и не пошевелившимся напарником.
Шаханшах, шахбану и наследный принц ждали их к завтраку в небольшом павильоне внутреннего сада Белого Дворца.
На столе за которым сидели шаханшах и шахбану – и куда была вынуждена присесть и Хикэри стояли тарелки с наном, сливочным маслом и джемом, два больших горшка с халимом – смесью из пшеницы, корицы, сливочного масла и сахара, приготовленная с рубленым мясом. Также стояли тарелки с омлетом и кувшин с лимонадом. Юкки и Дарий сели за стол, где был накрыт классический завтрак из чая с молоком, хлеба с маслом, фруктов, белого несолёного сыра – простого или с засахаренными грецкими орехами, яблоки, виноград, апельсины и мандарины. Из горячего там была яичница.
За завтраком шаханшаха потянуло похвастаться персидскими садами.
– Сад играет огромную роль в нашей культуре. – Шах был чуть ли не торжественен. – Это место уединения, физического и духовного умиротворения.
– Действительно здесь очень уютно, тихо и спокойно, – вполне искренне согласилась с ним Хикэри.
Красивый сад, такой умиротворяющий…
– Я очень люблю приходить сюда и размышлять о мире и духовном развитии, – шах обвел рукой вокруг, – сюда никто без разрешения и не может войти, и знаете, так хорошо тут думается…
– Я слышала, что искусство разведения садов было развито в Иране еще со времен первых царей.
– Персидский царь Кир II завоевал все Двуречье между Тигром и Евфратом, Мидию, Лидию, Палестину, Малую Азию, Финикию и Закавказье, покорил Вавилон. В этой громадной державе – тогдашней Персии – уже в те времена развилось искусство садоводства. – Бахрам очевидно решил блеснуть эрудицией и, судя по тому, как шахбану поджала губы, делал он это не в первый раз. – В свое время Сократ поучал своих учеников, что повсюду, где ни появлялся персидский царь, он заботился о разведении садов, которые были полны всем лучшим и прекраснейшим, что могла породить земля. Посетителей восхищала красота симметрично посаженных деревьев, ее прямые аллеи, украшения сада и всевозможные благоухания, повсюду подымавшиеся навстречу гулявшим. Сократ отмечал геометрическую их форму, где декоративные деревья сочетались с фруктовыми, применение широкой системы ирригации и искусственных каналов и водопадов. Царские сады включали легкие сооружения изящных форм.
Иран недаром называют родиной царицы цветов – розы. Его даже называли «Гюлистан» – «Сад роз». Наши поэты Саади, Гафиз, Омар Хаям воспели розу в своих стихах. И даже персидский национальный эпос известен под названием «Гюль-Наме» – «Книга о розе». Персия – родина не только роз, но и сирени, тюльпанов, лилий, нарциссов. Я процитирую отрывок из всемирно известной книги «Тысяча и одна ночь»:
«И в зале собраний маленький садик отражался в алебастровом бассейне, в котором журчала алмазная струя, и тут всюду чувствовалась нежная и чарующая свежесть … И растения, его составляющие, были только четырех видов; да его составляли только четыре цветка. И вот первый цветок была роза, склонившаяся на своем стебельке и совершенно одинокая, не роза простых розовых кустов, но роза необыкновенная … – огонь радости, пышная заря, роза живая, светло-алая, бархатная, свежая. И второй цветок был тюльпан, сидящий прямо на своем стебельке и совершенно одинокий, но это не был тюльпан какого-нибудь царского цветника, но старинный тюльпан, выросший на крови дракона, тюльпан того вида, который цвел в Персии и окраска которого говорила кубку старого вина: «Я пьяню, не касаясь губ!» и пылающему очагу: «Я горю, но не сгораю!».
И третий цветок был гиацинт, сидящий прямо на своем стебельке и совершенно одинокий, не гиацинт обыкновенных садов, но гиацинт – мать лилий чистейшей белизны, нежный, благоухающий, хрупкий гиацинт, который говорит лебедю, выходящему из воды: «Я белее тебя!».
И четвертый цветок – была гвоздика, склонившаяся на своем стебельке и совершенно одинокая, не та вовсе гвоздика террас, которую поливают молодые девушки, но гвоздика, напоминающая раскаленный добела шар, частица восходящего солнца, флакон аромата, заключающий в себе летучую душу перца …
И ничто больше не украшало этот прохладный зал белого мрамора, за исключением этих четырех цветов вокруг бассейна. И восхищенный взор останавливался на них, не требуя ничего более»
