Когда Том Миллер написал, что встречался с Катей по профессиональной необходимости, Светлана с энтузиазмом поинтересовалась: «Говорит ли она хоть немного по-английски?» Она знала так мало о жизни своей дочери, что идея того, что ее маленькая умненькая Катя занимается наблюдениями за извержением вулканов, смешила ее: «Я уверена, что они извергаются по команде, когда она нажимает какую-нибудь кнопку на своем столе!» Светлана попросила Миллера отвезти ее внучке несколько безделушек. Под давлением Светланы Ольга тоже написала письмо из Америки, которое было вручено Миллеру, чтобы он отвез его сестре.
Но Миллер знал, что на деле Катя страдала от алкоголизма или лечилась от этой напасти и, по примеру своего деда, была довольно деспотичной персоной. Но он не говорил всего этого Светлане. К сожалению, он не знал, что мог бы рассказать ей о дочери еще. У Кати была репутация затворницы, которая выходила из кабинета лишь для того, чтобы забрать свежую газету или заняться наблюдениями в лаборатории. Русские коллеги отказывались ее обсуждать. «Оставьте ее в покое, — говорили они. — У нее умер муж. Она многое пережила». Катя время от времени писала Светлане, но почти ничего не сообщала о своей жизни. Ольга запомнила, как ее мать радостно вскрывала письмо от Кати, где была фотография, и обнаружила, что это была фотография вулкана. В письме этот вулкан описывался во всех подробностях.
Невзирая на то, что она сама отказывалась это признавать, нищенское существование в Лондоне Светлану унижало. Она не могла позволить себе позвонить дочери, не могла купить для нее билеты на самолет и даже не смогла бы устроить Катю у себя дома, если бы та вдруг прилетела. Однако перед лицом друзей Светлана делала вид, что не видит проблемы в своем материальном положении и никогда не жаловалась. Она писала Розе Шанд:
В этом заявлении определенно слышится своенравная гордыня, но не так-то просто Светлане поверить.
Те социальные работники, которые заботились о Светлане, были очень добры. Когда она пожаловалась, что громкая музыка, которую включают ее молодые соседи, мешает ей спать, ее социальный работник, студент из Нигерии по имени Сампсон, немедленно собрал ей чемодан и вместе с доктором Светланы помог переехать в новую комнату в резиденции на улице Лэдброук-Гроув, принадлежавшую благотворительному обществу «Карр-Гомм». Когда Светлана впервые вошла в свою комнату на Лэдброук-Гроув 280, она остановилась, пораженная аурой этого места. «Светило солнце. Было мирно. Было идеально».
У Светланы не было ничего, ни единого предмета мебели, но на складе благотворительной организации ей вскоре удалось выписать для себя подержанный стол, кровать, стул и даже морозильник, который ей разрешили поставить у себя в комнате. Так она справила новоселье. Потом она говорила: «Я тогда была совершенной старой нищенкой. Хотя, вообще-то, я была очень рада». Светлана настаивала, что в желании владеть какой-нибудь вещью не было ничего плохого. Ей нравилось покупать и продавать собственность, когда она жила в Соединенных Штатах, но, как она говорила, «когда вещи уходят от меня, я никогда не плачу. Это вообще меня не волнует». Они с Сампсоном очень понравились друг другу и всегда нежно обнимались при встрече. Вскоре он выяснил, кем она была, но ей казалось, что Сампсон был слишком молод, чтобы фраза «дочь Сталина» что-то значила для него.
Теперь Светлана жила в одиночестве. Ольга ненадолго вышла замуж за своего лучшего друга, молодого валлийца — отчасти по причине того, что этот брак давал ей возможность работать в Лондоне. Придя на свадьбу, Светлана надела бумажную шляпу лодочника в знак протеста против того, что дочь не сочетается браком по любви. Ольга, вполне унаследовавшая саркастическую натуру матери, нашла эту выходку невероятно смешной. Но чуть позже она решила уехать обратно в Висконсин, чтобы работать в летние каникулы в магазинчике тибетских сувениров в Сприн Грин. Следующие несколько лет Ольга встречалась с матерью в Лондоне, останавливаясь там во время своих экспедиций в Дармсалу, в Непал и другие уголки Азии, чтобы купить там предметы тибетского искусства и ткани.
