Вдруг Штробель опрокинул кухонный стол. Затем стул. И еще один. Проклятье, она именно этого и хотела! В точности как Иоганна.
«Я проклинаю тебя на веки вечные», – звучал голос отца.
Штробель ощутил резкую боль в животе.
Нет, никаких больше проклятий. Только не для него.
Его может извинить лишь то, что он в то время был молод и находился под сильным влиянием отца. Тогда он позволил прогнать себя, словно шелудивую дворнягу. Теперь его никто не прогонит, это уж точно!
Он услышал, как в коридоре хлопнула дверь. Подойдя к окну, он невольно залюбовался гордой походкой Иоганны. В руках она несла две большие сумки и чемодан.
«Она уходит! – в ужасе осознал Штробель. – Бросает меня и мой магазин».
Нужно что-то делать, нужно… Все не так плохо, как говорится, незначительный проступок, не более того. Бывает, ничего серьезного…
Он подбежал к двери, распахнул ее и… Девушки нигде не было.
«Все двери в Берлине захлопнутся перед тобой, я позабочусь об этом, сделаю все, что в моих силах!» – гремел все тот же голос.
Лицо Штробеля снова расплылось в улыбке, весьма самодовольной.
Отец просчитался! Не все двери закрылись перед ним, далеко не все!
Торговец с отвращением уставился на хаос, который устроил на кухне, а затем пренебрежительно усмехнулся.
Ему не хватило самообладания, только и всего. Он ненадолго утратил контроль над собой – тем не менее, если он так и будет стоять здесь и прислушиваться к голосам прошлого, то Иоганна сумеет снова уничтожить его репутацию.
Этого он не допустит. Ни за что и никогда.
Небрежным движением он поднял стулья, переставил стол в центр комнаты. Принес тряпку, вытер столешницу.
Нужно подумать.
Найти решение.
Никаких больше проклятий.
Только не для него.
Весь остаток дня магазин Штробеля был закрыт.
Было пять часов пополудни, когда он наконец вышел из дома. Аккуратно одетый – ни капли крови Иоганны на рубашке, – Штробель шагал по улицам Зоннеберга, сутулясь, словно под тяжким грузом, со встревоженным выражением лица. Оно стало еще более озабоченным, когда он вошел в «Золотой бык», свой любимый трактир, куда он заглядывал всякий раз, когда ему хотелось пообедать вне дома. Вместо того чтобы усесться, как обычно, за один из столиков у окна, он выбрал стол, за которым всегда встречались зоннебергские коммерсанты, и заказал водку. Его необычное поведение, сам визит в трактир средь бела дня, выбор столика и тот факт, что он, ценитель вин, потребовал водки, – все это настолько странно выглядело со стороны, что прошло совсем немного времени, прежде чем первый посетитель подсел к нему и поинтересовался, как он поживает.
До вечера он успел с десяток раз рассказать о жестоком разочаровании, постигшем его в тот день. Голос его дрожал, взгляд был мутным. И коммерсанты, сидевшие напротив, приходили в ужас: должно быть, это ужасно, когда собственная ассистентка грабит твой магазин! Даже подумать страшно – так подорвать оказанное доверие!
Прежде чем подогреть вчерашний суп, Гризельда Грюн снова вынула из конверта письмо. Она так часто доставала его, что оно совсем измялось, дешевая бумага разворачивалась с трудом. Несмотря на то что она знала эти несколько строчек почти наизусть, как и в первый раз, взгляд ее останавливался на каждом слове: Магнус собирался вернуться домой. Так тут было написано. Почтовый штамп стерся, но Гризельда была уверена, что правильно расшифровала дату: письмо было отправлено две недели назад. Женщина не знала, сколько ему понадобится времени, чтобы добраться из Ростока в Лаушу, но сын должен был вернуться со дня на день. Она поглядела в окно.
Прежде чем отложить письмо в сторону, она провела ладонью по поверхности стола, грубой и шершавой, как ее кожа. Ни соринки, ни пятнышка. Она благоговейно сложила лист бумаги. Когда почтальон остановился у ее дома, Гризельда подумала, что это какая-то ошибка. Письмо – для нее? Не может быть, прежде она никогда не получала писем.
Мальчик жив. Он собирается вернуться. Гризельда не знала, радоваться ей или грустить.
Как и в минувшие вечера, она все не могла успокоиться. Встала, взялась за штопку, снова отложила.
Давненько она видела Магнуса в последний раз! Незадолго до смерти Йозефа он собрал узелок, а потом только его и видели. Ему было всего шестнадцать лет. Гризельда не останавливала его. Не умоляла, не плакала. Он не был ей хорошим сыном. Яблочко от яблони недалеко падает, разве не так говорят?
За те годы, которые прошли после смерти Йозефа, Гризельда наконец-то обрела мир в душе.
И вот теперь это письмо… Зачем Магнус вообще подал весточку? Он даже не намекал на причину в своем послании. Почему он объявился именно сейчас, а до того никогда не писал ей?
