— Тело здорово, душа больна, — отозвалась она. — Что мне делать, матушка? Много времени прошло, как бай отдает мои ночи бикя. С ранней зари до глубокой ночи хожу за скотом, стряпаю, устаю как собака. Одежда на мне грязная. Вымыться, одеться как следует некогда… Чем привлечь его сердце, господи?!
По обычаю муж обязан распределять свои ночи между женами поровну. Сарсембай же нарушил этот обычай и большее количество ночей отдавал Алтын-Чач. За последние десять дней на долю тукал перепало всего две ночи. Женщина надеялась, что хоть сегодня, когда в белой юрте ночуют гости, муж придет к ней. Но вот съели мясо, кончилась беседа, а муж опять ушел к своей дорогой бикя.
Старуха подсела к тукал. Всю ночь проговорили они в темной, тихой юрте. Опытная старуха учила женщину заклинаниям, указывала травы, способные приворожить мужа, велела посоветоваться с знахаркой, живущей в Яман-Чуле. Но женщина все это уже испробовала.
— Знахарку видела два раза. Оба раза сказала она одно и то же: «На твоем белом пути лежит черная змея. От нее и несчастье. Эта черная змея живет вместе с тобой, ест из одного блюда, пьет из одной чаши». Больше ничего не сказала знахарка.
Старуха испугалась, обняла тукал.
— Что хотела она сказать этим?
Тукал вытерла мокрые от слез глаза.
— Разве не понятно, матушка? Черная змея не Алтын-Чач ли, которая ест и пьет из одной со мной чаши? Другой змеи я не вижу…
Горе молодой женщины было для старухи непонятно. Ей казалось, что на свете есть только одно горе — ссылка единственного сына, продажа с торгов единственной лошади. Всех, кто не испытал этого, она считала счастливыми. Признание тукал вконец смутило ее. Кроме удивленных восклицаний, ничего не сходило с ее губ.
Долгое время молча носила тукал в своем сердце обиду, но этой тихой, темной ночью не сдержалась, раскрыла душу перед старухой:
— С младенчества была я помолвлена с братом Сарсембая Асылджигитом. Было мне пятнадцать лет, когда я впервые приняла его в свои объятия. Умом, характером был он таков, что свободно мог стать иль-агасы. Произошла схватка с русскими казаками за землю, за джайляу. Его убили…
Женщина, давясь слезами, продолжала:
— Обычай казахов знаешь? Если умирает один из братьев, то оставшийся в живых, любит ли, не любит, женится на его вдове. Расчет простой — калым зря не пропадает. Недаром, видно, существует поговорка: «От мужа уйдет, но от рода не уйдет…» Что могла возразить я? Хоть и боялась жестокого нрава Алтын-Чач, но должна была остаться в семье, стать тукал. Велика моя обида на создателя… Дал было мне суженого если не лицом, так умом приметного, да взял, а меня оставил в горести… Видишь жизнь мою: работа рабская, обращение пренебрежительное. Что иное видела я?
Заморосил дождь. От порывов усилившегося ветра юрта вздрагивала.
Прорвавшийся поток горестных излияний не иссякал. Женщина продолжала:
— Истинную правду сказала знахарка, Алтын-Чач черной змеей легла на мой белый путь… Шел второй год со дня смерти любимого. Была я замужем за Сарсембаем, носила под сердцем Гельчечек. Приехал в аул мульдеке — высокий, здоровый татарин. И дети и старики полюбили его… Девушки, молодки не давали ему покоя… Однажды сидели мы в юрте, вели беседу… И мульдеке тут. Взрослая дочь Арсынбая и скажи: «Мульдеке, у нас, казахов, стыдно молодому джигиту спать одному. Сегодня вечером приду к тебе». Бедный татарин покраснел, не нашелся что ответить. Какая-то молодуха подхватила шутку: «Что будешь делать, если мульдеке спит за запертой дверью?» Девушка расхохоталась. «Подниму киреге и войду!» Джигит был тихий, смирный, ничего не ответил, покраснел, как малое дитя, и вышел. С тех пор, то ли от жалости, то ли от чего другого, потянуло меня к нему.
Заметалась во сне Гельчечек, старуху одолевала дрема. Тукал же продолжала:
