Азым-эке всю свою жизнь имел дело со скотом. Во всей округе он был лучшим оценщиком коней. Считали, что он умеет лечить скот. Если у какого-нибудь бая заболевал любимый конь, приглашали Азым-эке. Когда известные татарские баи Ахмет и Гани или Якушевы скупали на базарах и ярмарках скот, они за большие деньги приглашали Азым-эке производить отбор. Женщины уверяли, что Азым-эке понимает язык животных. Если упрямая, злая молодая кобыла не давала вымени или не подпускала к себе жеребенка, шли за Азым-эке. Вот и теперь тукал рассказала со смехом:
— Работница сказала, что рыжая кобыла не дается доить. Тогда я пошла сама, решив, что если кобыла слушается Азым-эке, почему бы ей не послушаться меня. Но дело не вышло. Помоги, пожалуйста…
Старик не ответил. Он еще не успел рассеять свои горькие думы. Взяв из рук работника корок, он сделал несколько шагов и неожиданно накинул петлю на шею кобыле. Лошадь испуганно шарахнулась, петля затянулась. Азымбай, ласково уговаривая кобылу, приблизился к ней и положил руку на холку. Норовистое животное, захрапев, готово было кинуться прочь, но старик, не обращая на это внимания, продолжал тихонько, ласковым голосом увещевать, гладил по спине, по ребрам и наконец коснулся пальцами вымени, твердого, как камень, от накопившегося за два дня молока. Кобыла завизжала и стала брыкаться.
— Оказывается, есть на свете скотина, не послушная Азым-эке! — усмехнулась тукал.
Старик не торопясь успокоил кобылу, погладил ее по хребту. Но едва он дотронулся до вымени, кобыла снова начала брыкаться.
Женщина стала издеваться над стариком:
— Ай, дед! Эта кобыла лишит тебя твоей пятидесятилетней славы.
Азымбай с удивительным терпением приступил к кобыле в третий раз — и победил. Почувствовав облегчение после первого же нажима на сосцы, кобыла расставила ноги, молоко свободно потекло.
— Теперь любая баба, даже калека, сможет подоить ее, — сказал старик, насмешливо глядя на тукал.
— Сам ты, Азым-эке, хорош, но язык твой иногда брызжет ядом, — ответила тукал.
Старик прошел к своей юрте мимо жеребят и телят, оценивая их породистость.
Вскоре он вышел оттуда, одетый по-дорожному. На нем были хорошие казанские ичеги и кауши, новый малахай, белая рубаха с откинутым на бешмет воротом, новое, украшенное пестрым рисунком кепе, выстеганное снаружи и изнутри, стянутое кушаком. Теперь Азымбай был настоящим аксакалом, которого не зазорно выбрать и бием.
— Оделся роскошно, сел на отличного коня… Счастливый тебе путь, Азым-эке! — с усмешкой сказал работник, поджидавший его с оседланной байской лошадью.
Но сердце старика было неспокойно. Сев на лошадь, он с укором сказал:
— Создатель дал таких коней Байтюре, а нас лишил их. Много думал я о мудрости этой, но понять ума моего не хватило.
Коня не седлали с начала болезни бая. От нетерпения он не мог устоять на месте и, как только Азым-эке очутился в седле, рысью понес посла Найманов по направлению к джайляу Кзыл-Корт.
Через полтора часа пути старик повстречал скакавших верхами джигитов и спросил у них, куда перекочевал аул Ахмета.
— Во-он там! — был ответ.
Но казахское «вон там» порой может означать десятки верст.
Когда потный конь Азым-эке ступил на землю Коргак-Куль, солнце перевалило уже за полдень, в воздухе чувствовалась прохлада, и скот после дневного зноя смог приняться за еду.
Джайляу старику не понравилось. Почва плохая, желтоватая, трава редкая, тощая, озеро и впрямь высыхает, берега его покрыты какой-то мелкой бурой растительностью. У стад, бродящих по степи, вид заморенный. Хотя наступила уже середина лета, скот не разжирел. Некоторые жеребята еще не скинули джабаги[27]. Изредка мелькают чесоточные лошади.
— Неравна жизнь, о господи! — вздохнул старый Азымбай.
Расспросив попавшегося ему мальчугана, он подъехал к юрте, стоящей слева от юрт бая Ахмета. На громкое приветствие показалась молодая женщина в белом покрывале, бедно, но чисто одетая.
— Мужчин нет дома. Отец слеп и не может выйти навстречу гостю. Добро пожаловать! — сказала она кротким, тихим голосом.
Гость слез с лошади, привязал ее и, держа плеть в руке, вошел следом за женщиной в юрту.
Юрта большая, высокая, но со множеством заплат. Земляной пол ничем не покрыт, только в глубине постлано немного кошмы. Вдоль киреге стояло несколько выцветших сундуков, на них лежали одеяла, ковры, тут же валялся хомут, ссохшаяся пустая саба, мутовка, давно не прикасавшаяся к кумысу, грязный самовар, несколько блюд — вот все убранство юрты.
На почетном месте, на длинношерстой желтоватой овечьей шкуре, прислонясь к сундуку, подогнув ноги, сидел старик. Этот высохший старик с ястребиным носом и длинной белой бородой, в старых ичегах с каушами, в длинной белой рубахе с отогнутым воротом, в большом кепе из верблюжьей шерсти и волоса, был знаменитый аксакал Биремджан.
При входе Азымбая он не шелохнулся, головы не поднял, неподвижный взгляд его остался устремленным в одну точку, но во всей фигуре отразилось напряженное внимание.
Не ответив на приветствие гостя, не переводя невидящего взора, старик сказал:
