Он приоткрыл окно, чуть-чуть, на одну щелочку, и ветер тут же выдохнул крошечную горстку слепленных вместе снежинок ему в лицо. Они осели у него на лбу и в мгновение растаяли. Влага смочила стекла его очков. Он затворил окно и снова посмотрел на снег. Ему показалось, что снежинки пляшут, кружатся, забыв обо всем, в диком прекрасном танце. Лючия! Она пришла! И в этот момент слова хлынули к нему в голову. Он взял мелок и начал писать.
«Этак и так, туда и сюда, на пальчиках ног, на кончиках пальцев они крутятся, вертятся, вьются, вальсируют, ибо они есть ингеллес, кивающие, словно девы, что могут… И они выглядят так мило, сама любовь, освещенная любовью, заарканенные брачной ночью».
На секунду ему показалось, что он не пишет, но танцует со словами. Он сделал паузу, посмотрел в окно. Снег кружился и пел. Он почувствовал, как его захватывает этот водоворот, и закрыл глаза. И перед ним снова предстала она. Она была везде, в каждой снежинке, в каждой ниточке его памяти, в каждом волоконце его тела, в каждом слове его отвратительной книги. Он снова начал писать, и слова сами вылетали из-под мелка, из его пальцев.
«В последний раз в своей маленькой долгой жизни она собрала воедино все мириады ее дрейфующих сознаний в одно… Легкое платье затрепетало. Она ушла. И в реку, что была потоком, упала слеза, единая слеза, самая прелестная из всех слез…»
Какой поток мыслей и слов – это словно наткнуться на золотую жилу, подумал он. Ударить в нее с такой силой, что осколки золотой руды, целые яркие слитки, взлетят в воздух. И как искусно, как ловко и проворно он подхватывал их. Он положил мелок и стал подсчитывать слова, но никак не мог сосредоточиться. То и дело сбивался со счета, путал слова и предложения, однозначные и двухзначные числа. В конце концов он бросил это занятие. Еще одна мысль всплывала на поверхность сознания. Поднималась все выше. Уверенно. Резко. Он почувствовал, что мысль принимает форму и отвердевает, как застывающая глина.
Он застыл. Слова возились на языке, требовали, чтобы их произнесли вслух.
– Она не вылечится, пока я не закончу эту книгу.
Он снял очки, нажал ладонями на глаза. Эти нескончаемые слезы… Остановятся ли они когда-нибудь? Он чихнул и снова надел очки.
– Когда я покину эту темную ночь, она тоже исцелится.
Пространство вокруг искривлялось. Снег стучал в окно.
Он осторожно положил руку на рукопись. Он может вылечить ее! И вылечит! Но только окончив эту проклятую книгу. И он опять взял мелок.
«Я отхожу. Умираю. О горькая кончина! Я ускользну еще до того, как они проснутся. Они никогда не увидят. И не узнают. И не соскучатся. И это старо, и старо есть печально, и старо есть печально и устало, я возвращаюсь к тебе, мой холодный отец, мой холодный безумный отец, мой холодный безумный страшный отец… Мои листья облетели с меня. Все. Но один еще держится, лепится ко мне. Я удержу его. Понесу на себе. Чтобы напоминал о. Лфф! Так мягко это утро наше. Да. Понеси меня, бапа, как на той игрушечной ярмарке…»
После четырех месяцев, что Лючия провела в санатории в Кюснахте, К. Г. Юнг отказался от лечения, мотивировав это тем, что дальнейший психоанализ возможен, но исход его неясен, и он даже может вызвать ухудшение. Джойс, который не доверял ни психоанализу, ни лично Юнгу, забрал Лючию из Кюснахта и поселил в том же отеле, где жил сам, вместе с медсестрой. В течение всего периода лечения Юнг и его ассистенты искали в прошлом Лючии тайну, связанную с сексом, но она всегда закрывалась в ответ на расспросы. Позже он сжег все заметки и записи, связанные с Лючией, продолжал считать Джойса источником всех ее бед. Известны его слова: «Они оба опускались на дно океана, но он нырял, а она тонула».
В начале 1935 года покровительница Джойса Харриет Уивер, а также другие люди, поддерживавшие его, потеряли надежду на то, что он когда-либо закончит «Поминки по Финнегану». Главной помехой этому они считали Лючию. Харриет Уивер и помощник Джойса Пол Леон сговорились и отправили ее в Лондон, чтобы Джойс мог продолжить писать. Лючия не протестовала – она отчаянно хотела снова увидеть Беккета. Вместе с сопровождающими она уехала в Лондон, где Беккет так же проходил курс психоанализа после смерти своего отца. Нет никаких сведений о том, что между ними произошло, за исключением фразы в одном из писем Беккета: «Тлеющий уголек Лючии вспыхнул и погас».
С этого момента Нора Джойс отказалась жить под одной крышей с Лючией. Прожив некоторое время в Лондоне с Харриет Уивер, Лючия отправилась в Ирландию, где провела несколько месяцев у своих кузенов. Там, согласно автору ее биографии, она пристрастилась к вероналу, который ей в больших количествах присылал отец, думая, что это поможет ей хорошо спать. Там же она совершила попытку самоубийства, прочитав интервью с Джорджо в New Yorker.
