К полудню становилось теплее. Тропинки превращались в месиво, и девушки увязали в грязи. Это было неприятно, но не так опасно, как болота. Гизела все время боялась, что ее затянет в трясину. В детстве Бегга рассказывала ей истории о путешественниках, сошедших с дороги и попавших на болота. «Что трясина схватила, то она уже не отдаст», – говорила ее кормилица. Тогда Гизела представляла себе бесов, таящихся на дне, и сейчас, слыша, как хлюпает под ее ногами вода, девушка вновь и вновь вспоминала те детские сказки.
Руна, похоже, тоже опасалась болот. Когда становилось скользко, северянка замедляла шаги, подбирала камешки и бросала их на тропинку перед собой, чтобы проверить, пойдут ли они ко дну или останутся лежать на твердой почве.
В одном месте, где земля была не просто темной, а совсем черной, Руна остановилась. Оглядевшись, она нашла дерево, упавшее во время грозы, подтащила его к болоту и перебросила на другую сторону. Гизела, повинуясь воле подруги, пошла по стволу. Она не испытывала страха, даже когда земля расходилась под ее ногами и она по колено проваливалась в болотную жижу. Сейчас возможность утонуть казалась ей не столько ужасной, сколько манящей. Что бы ни ждало ее на дне трясины, там царила тишина. Стоило лишь дождаться смерти, и после никогда не придется изнывать от холода и голода.
Но Руна упорно тащила свою спутницу за руку, и в конце концов девушки ступили на твердую почву.
После этого в голове Гизелы появились странные мысли. Словно стервятники, когтившие свою добычу, они впивались и душу принцессы, мучили ее. Сейчас девушка волновалась не столько за себя, сколько за Эгидию и свою мать. Надежда когда-либо вернуться в Лан редко согревала ее. Эта надежда была словно пламя вечернего костра – от нее исходил удушающий дым. «А вдруг мы идем не в ту сторону? Л вдруг я никогда не вернусь домой? А вдруг мне нельзя никому рассказывать о том, что задумала Поппа? А вдруг я умру в этом лесу, а Эгидия погибнет в Руане?»
Чтобы отвлечься от своих страхов, Гизела старалась вспомнить все, что знала о королевстве своего отца. О больших городах. О странах, с которыми оно граничило. Девушка часами перечисляла про себя земли, расположенные в самом сердце Западно-Франкского королевства: Вермандуа, где правил могущественный граф Герберт; Бургундия, богатое герцогство под властью Рудольфа; Аквитания, разделенная на множество мелких провинций, где все время шла война; Франкия – область вокруг Парижа, вот уже десятки лет находящаяся в руках потомков Роберта Сильного; Фландрия, чей граф был в ссоре с графом Вермандуа; Бретань, где, как и в Нормандии, жили язычники, захватившие эти земли. Бретань, как было известно Гизеле, находилась на западе, там, где садилось солнце. Его лучи озаряли багрянец листвы.
Но даже зная, где восток, где запад, где юг и где север, Гизела не могла определить, насколько далеко они от какого-нибудь города и где расположены все эти земли, о которых она только слышала, но никогда не видела собственными глазами. За всю свою жизнь девушка побывала только в Лане и Сен-Клер-сюр-Эпте, в Руане и Реймсе. Реймс находился недалеко от Лана, именно там лежали мощи святого Ремигия, там проводилось помазание королей на царство. Фредегарда называла Реймс
К вечеру она так уставала, что уже ни о чем не могла думать. Руна оставляла девушку одну, а потом возвращалась с добычей. Однажды она даже принесла яблоки, орехи и какие-то ягоды, но яблоки были не такими сладкими, как в Лане, они отдавали гнилью. Ягоды оказались безвкусными и твердыми, словно кожаные сапоги, долго провалявшиеся под дождем. А когда Гизела попыталась разгрызть орешек, ей показалось, что у нее вот-вот выпадут все зубы. Сглотнув, принцесса печально вздохнула. Она могла подавить свою тоску по родине и уюту, но голод не давал ей покоя. Гизела мечтала о вкусной еде. При мысли о хрустящем хлебе, мягком масле, желтом сыре, сочном говяжьем филе, жарящемся на вертеле, у нее урчало в животе. Принцесса никогда не ела слишком много, но у нее был хороший аппетит. Гизела вспомнила, как она жалела своего исповедника, который обучал ее основам христианского учения: этот священник питался только рыбой и грушами, чтобы восславить Господа и воспротивиться мирским искушениям. А еще он не разрешал ей петь вне церкви. «Интересно, а я еще могу петь?» – подумала Гизела.