В домике было темно и жарко, но ее песня была легкой и светлой. Музыка взлетала к потолку, проходила сквозь крышу и устремлялась в небеса. Вначале Гизела напевала мелодию, но затем с ее губ слетели слова псалма. Они поднимались из глубин ее памяти – сокровищницы молитв, ждавшей своего часа. Молитв, славивших Господа. Молитв, исполненных скорби о горькой судьбе людей. Да, Гизела скорбела, но скорбь ее была светла. Псалом взмывал все выше. Он отринул этот мир, и на мгновение, на одно только мгновение отринула его и Гизела.
–
И вдруг легкий, светлый, теплый поток оборвался.
– Прекрати!
Гизела подняла голову. Лицо Таурина покраснело и покрылось каплями пота. Он исхудал, хотя кормили его хорошо. Если тело Гизелы росло, то его ссыхалось.
Девушке хотелось опустить глаза, но она чувствовала в себе достаточно уверенности, чтобы петь, значит, могла и поговорить с Таурином. Сейчас она могла хоть немного поверить в то, что люди милосердны, а мир справедлив.
– Ты ведь христианин, – сказала она. – Почему же тебе не нравится, что я взываю к Господу?
– Тебе нельзя этого делать! Ты недостойна этого!
Шлюха! Гизела вздрогнула. Его слова пристыдили ее – и в то же время возмутили.
«Я не шлюха! – хотелось крикнуть ей. – Это несправедливо!»
Она открыла рот, чтобы возразить Таурину, но не слова сорвались с ее губ, а пение. Мелодия, светлая и легкая, мелодия, которую нельзя связать веревкой, нельзя отравить грибной настойкой, нельзя предать. И мелодия эта текла из ее проклятого тела.
Гизела посмотрела на Таурина и увидела в его глазах ужас, который был намного искреннее, чем его упрек в том, что она шлюха. Таурин сейчас испытывал не ненависть, а страх. Может быть, он боялся демона, который буйствовал в его душе.
Сама не понимая, что делает, Гизела встала с кровати и подошла к пленнику. Ее влекло не столько удивление, сколько любопытство. Неужели другой человек мог быть несчастнее ее? Наверное, так и есть.
Таурин сидел не двигаясь, но когда Гизела сделала еще шаг ему навстречу, франк резко натянул путы и схватил принцессу за край платья. Она пыталась вырваться, но неудачно повернулась и ударилась головой о балку. Мир закружился у нее перед глазами, а когда остановился, пальцы Таурина сомкнулись на ее горле.
– Прекрати! – завопил он. – Прекрати петь!
Его руки были сильными и холодными. Гизела пыталась расцепить его пальцы, отбивалась, но ей не удалось оттолкнуть Таурина. Сознание принцессы медленно погружалось во тьму. И в этой тьме мелькнула какая-то тень, порождение скорее морока, чем яви. Может, это душа Гизелы расставалась с телом?
Таурин отпустил ее, и она упала на пол, больно ударившись головой. Зато удушье прошло, и девушка вновь могла дышать. Словно сквозь туманный полог Гизела увидела, как над ней кто-то склонился. Но только когда серая пелена перед глазами рассеялась, принцесса узнала Руну.
Таурин прислонился к балке, ссутулившись и опустив голову. Виду него был жалкий. Гизела больше не видела перед собой полного ненависти безумца, и все же она почувствовала, как сердце разрывается у нее в груди, как болит горло, как разгорается гнев.
– Он с ума сошел! – крикнула она, растирая ноющие колени. – Зачем ты оставила его в живых?! Убей его наконец! Убей!
Желание увидеть бездыханное тело Таурина душило ее точно так же, как его руки мгновение назад. Руна осторожно положила ладони на ее щеки и заставила Гизелу посмотреть ей в глаза. Только тогда принцесса немного успокоилась. Малыш в ее животе толкался. Он хотел жить, и это желание объединяло их.
– Выйди из домика, – попросила Руна подругу. – Выйди!
– Убей его!
– Если ты так жаждешь его смерти, тебе придется убить его самой.
Гизела отпрянула. Ей хотелось опуститься на лежанку, но этот дом перестал быть для нее безопасным местом. В любой момент на нее мог упасть злобный взор Таурина, в любой момент ее могли ранить его насмешки.
– Выйди! – повторила Руна.
Гизела направилась к двери, но на пороге оглянулась. И не поверила собственным глазам.
