Михаил смотрел на мир с высоты птичьего полета и видел его в желто-оранжевом спектре. Поперечнополосатая мускулатура глаз, перемещая хрусталик и изменяя его форму, наводила резкость не хуже оптики хороших фотоаппаратов, вертикальный зрачок сужался и расширялся, пропуская свет и помогая отыскивать на земле добычу. Вот только нутро постоянно сжигал огонь, который хотя и становился незаменим во время охоты, но временами уничтожал леса и целые деревни. Врагов Михаил не имел, но сам себя боялся и ненавидел, поскольку человеческий разум не мог контролировать инстинкты древней рептилии…
— Что, внучек, плохо тебе в моем доме спалось? — участливо спросил дед, гремя горшками у печи. — Всю подушку, смотрю, измял.
— Сон дурной приснился, — сухо отозвался Михаил, с опаской глядя на руки и на всякий случай ощупывая лицо в страхе обнаружить змеиную пасть с раздвоенным языком, но найдя только первые признаки щетины.
— А что ж так зажурился? — елейным голосом поинтересовался дед. — Вы же, нынешние, не верите ни в сон, ни в чох.
— Да чего мне журиться? — пожал плечами Михаил, надевая куму и собирая рюкзак, в котором место привычного фотоаппарата занимали крепкая веревка, спальный мешок, спички и другие вещи, необходимые для ночевки и устройства походного лагеря. — Путь не близкий предстоит. Вот о нем и думаю.
— Доброе дело, доброе, — кивнул дед, помимо оберегов снабжая его наговорными травами, солью и крупой. — Духов попусту не тревожь, где можешь, справляйся сам. В Молочную реку без брода не суйся: бурная она нынче. Лиха Одноглазого не бойся, перед Болотником не плошай. Доберешься до Медного царства, можешь к родне, то есть к своим прадедам, заглянуть, только не говори, что я тебя надоумил. А в Нави я тебе не советчик. Если разыщешь Врана Вороновича, спроси у него, сколько мне еще здесь границу охранять. Измаялся, устал я. Думал, передам тебе ведовскую силу, уйду на покой, а вижу: не принимает меня Славь, не открывает путь за Молочную реку, и даже темная Навь не берет.
Михаил пообещал наказ выполнить, простился с дедом. Взвалил на плечи рюкзак, взял крепкий посох, который выстругал еще накануне. И зашагал по лесной дороге в сторону Молочной реки.
Хотя в людском мире о приближении осени пока говорили лишь отягченные плодами ветви яблонь и слив, пестреющие астрами, гладиолусами и хризантемами приусадебные участки и полные корзины грибников, здесь лес горел всеми цветами золота и багрянца. Славь хоть и считалась миром праведным, почти не затронутым скверной, а все же располагалась не на Небесах, а на нижней исподней изнанке. Да и тлетворное дыхание Нави тоже давало о себе знать. Ее порождения хоть и не имели в здешних краях силы, а озоровали не хуже разбойников с больших дорог, особенно у огненной реки Смородины.
Пока подсвеченный желтоватым светом, наполненный осенним печальным умиротворением и благостью подведенных итогов лес выглядел обыденным и даже дружелюбным. Да и грибов с ягодами тут росло побольше, чем в самой нехоженой глухой тайге. Однако звенящая тишина, особенно ощутимая для жителя большого города, оглушала и давила, а отсутствие птиц и копошения мелкой живности под ногами наводило на печальные мысли о том, что чертоги предков — это по сути всего лишь скорбный Элизиум или лимб, где бродят тени прошлого. В отличие от животных люди, не узревшие Света, не могли подняться по Радуге.
Впрочем, до самих чертогов, расположенных в Медном, Серебряном и Золотом Царствах, еще следовало как-то добраться, а пока насущной задачей оставалось найти удобный брод. Раньше, чем до него донесся шум реки, Михаил учуял запах кипяченого молока и аромат сдобренного какими-то ягодами киселя из детских сказок и увидел поднимавшийся над лесом розоватым облаком густой горячий пар.
Идти вдоль берега пришлось довольно долго, поскольку бродниц и иных добрых духов тут не водилось, а Перевозчик поджидал в другом месте. Между тем река бурлила и клокотала, поднималась вспененными волнами и норовила выплеснуться из берегов, обжигая своим дыханием. Поскольку Михаил свое посвящение уже прошел и не планировал оставаться в Слави навечно, дегустировать кисель он не собирался. Да и к молоку, выйдя из младенчества, относился равнодушно, не считая того, которое пробовал из Вериной груди.
Поэтому, найдя приемлемую, как ему казалось, переправу, он снял и аккуратно запаковал мигом утяжеливший рюкзак куму, проверил крепления и вступил в реку, прощупывая посохом дно. Он ощущал себя путешественником, пытающимся форсировать через грязевую ванну горячий источник. Молоко и в самом деле обжигало даже сквозь брюки, хотя где-то к середине пути он привык. Гораздо хуже получалось справляться с течением, стремительности которого, пожалуй, позавидовали бы Сулак или Терек. Кое-где глубина доходила до пояса и даже груди, а ноги то и дело вязли в густой кисельной жиже.
