Парень молчал, только нерешительно топтался на месте; от смущения у него покраснели уши.
– Вы поделились со мной хлебом. Не бойся, я предложу тебе справедливый обмен.
Старик усмехнулся в бороду.
– Приворотное зелье, вот что он хочет. Напиток, после которого она ляжет с ним и будет приветлива.
Финн улыбнулся и развел руки в стороны.
– Неужели я похож на лукавую женщину? Или на знахаря? – Он вернул бронзовый предмет юноше и полез в свою котомку. – Что понравится твоей девушке? Лента? Бусы? – Глядя на простодушное лицо юноши, на его ясные голубые глаза и по-детски гладкий подбородок, он чувствовал, как сердце его переворачивается. Большие и крепкие мужчины могут постоять за себя. Но невинные простаки, дети и их матери вызывали у него тревогу. Он рылся в котомке, пока пальцы не нащупали то, что он искал, – маленький кожаный кошелек. На ладонь его упали две стеклянные бусины, синяя и белая. – Вот. Одна для тебя, другая для нее. Носите их на шее на крепком шнурке. Они защитят ваши глаза и уберегут от сглаза. И сделают еще много чего.
Он протянул вперед руку, сложив лодочкой холодную смуглую ладонь, в которой, как в колыбели, покоились маленькие сокровища. Юноша, покрасневший и безмолвный, тут же потянулся за ними, забыв даже отдать Финну бронзовую штуку, но тут старый пастух снова толкнул его. Они поплевали на ладони и ударили по рукам, закрепив сделку, после чего Финн взвалил свою котомку на плечи.
– Осберт хотел поговорить о Риме. – Радмер спрыгнул на землю с высокого, украшенного позолотой седла. – Ему следовало бы расспросить об этом твою бабушку. Она там бывала. Или Ингельда. В конце концов, это ведь он называет себя священником.
– О Риме? – Элфрун побледнела, став белее свежесотканного полотна, растянутого для отбеливания на траве за воротами. Над головами у них кружились и щебетали ласточки вместе со своим потомством этого года.
– Ему нужен кто-то, кто поехал бы от него к Папе.
– Кто-то, кто съездил бы
– Так они поплывут туда на корабле? – Уже спросив, она вдруг покраснела. Ну конечно поплывут, и конечно на корабле. Иначе туда не добраться.
Радмер уже повернулся к ней спиной и ослаблял подпругу на Хафоке.
– Видиа еще жив?
Похоже, отец решил сменить тему. А может быть, просто по доброте своей проигнорировал ее глупый вопрос.
– Да! И мы думаем, что он поправляется, хотя еще слишком рано говорить об этом с уверенностью.
– Твоя бабушка творит чудеса, – сказал Радмер, потянул Хафока за уздечку, и они направились к конюшням.
Элфрун от них не отставала. Она издалека заметила, что к ним своей хромающей походкой идет Луда, и ей хотелось подольше удержать внимание отца и расспросить его как можно подробнее, прежде чем стюард перехватит их и оттеснит ее. Поэтому она спешно подбирала нужные слова:
– Выходит, король отправляет в Рим своих посланцев?
– Меня, – сказал он. – Он отправляет в Рим меня.
Это было все равно, как если бы он столкнул ее со скалы. Двор вокруг нее, знакомые постройки – зал, хеддерн и дом для женщин – все оставалось четким и на своих местах, но в ушах возник несмолкаемый лихорадочный гул. Луда рассерженно делал знаки Атульфу, чтобы тот взял поводья Хафока; ее отец обернулся, намереваясь что-то сказать Абархильд, появившейся в дверях зала; на крыше, освещенной солнцем, ворковали голуби, а она все пребывала в забытье. То, что она услышала от отца, было просто невозможно.
Рим.
Безумное столпотворение малопонятных мыслей и картинок в голове.
Некогда город кровожадных императоров. Где святого Петра распяли вниз головой. Она видела его изображение, выгравированное на камне в большом кафедральном соборе в Йорке. Петр, первый Папа. Папы живут там и теперь, в городе, где девственницы-мученицы с презрением отвергали своих поклонников и потом принимали кровавую смерть.
Неужели это реальное место?
Постойте… Он говорит какую-то бессмыслицу…. что-то насчет
Абархильд берет бразды правления в свои руки, указывает куда-то своей палкой и резко отдает распоряжения Луде, который вжал голову в плечи и нервно потирает руки. Потом они уходят в зал. Ее отец что-то говорит.
