— Мы об этом уже говорили! Твое присутствие может смутить девочку. И потом, мне нужно кое-что сказать Мелине наедине, без свидетелей.
Камилла скорчила гримаску, притворяясь обиженной. Но ей вовсе не хотелось дуться. В голову ей пришла новая идея:
— Мам, поскорее возвращайся! Мне так не терпится ее увидеть! А я пока пересмотрю свои старые игрушки — некоторые должны понравиться Мелине!
— Закончи лучше делать уроки! И я ведь тебе уже сказала — я вчера купила ей на рынке новые игрушки!
— Ладно! — вздохнула Камилла. — Мам, не задерживайся, хорошо?
Мать дала обещание, и девочка вернулась в свою комнату, напевая модную песенку. Прежде чем выйти из спальни, Мари подошла к своему прикроватному столику. На нем стояла маленькая фотография статуи Пресвятой Девы с Младенцем, которая находилась в приемной аббатства. Мать Мари-Ансельм подарила ей это фото в тот день, когда Мари уезжала с Амели Кюзенак в Шаранту. С тех пор Пресвятая Дева Обазинская всегда была с Мари, где бы та ни находилась. И, в определенном смысле, заботилась о ней. Мари вспомнились молитвы, которым в свое время ее научили монахини. Растроганная, она пробежала кончиками пальцев по изображению, которое так часто возвращало ей надежду.
Рядом с фотографией стояла вазочка с букетом подснежников. Адриан, как юный влюбленный, нарвал их вчера по дороге из Куару. Он знал, как любит жена украшать цветами их спальню. В вазе рядом с изображением Девы Марии Обазинской всегда стояли сезонные цветы.
«Какой очаровательный знак внимания! — подумала она. — Я знаю, он станет для Мелины хорошим отцом, ведь он стал таковым для детей Пьера».
Она легким шагом спустилась по лестнице и постучала в дверь комнаты Нанетт, потом приоткрыла ее:
— Нан, дорогая, я иду в аббатство!
— Покажись-ка мне, моя курочка! Я вижу только кончик твоего носа! И что тебе нужно у сестер?
— Не притворяйся, что забыла, я тебе не поверю! Сегодня — тот самый долгожданный день! Если все пройдет хорошо, я приведу с собой Мелину!
— Не слишком торопись, послушай старуху! Погоди немного, прежде чем подписывать бумаги, иначе будешь потом локти кусать, это точно!
— Я не передумаю, Нанетт! Решение принято. Послезавтра мы с Адрианом уладим все формальности с удочерением.
— И ты так радуешься из-за девчонки, которая принесет нам одни неприятности? Что ж, иди!
Мари нахмурилась, вздохнула и все-таки вошла в комнату.
— Ты заставила меня зайти, хоть я и тороплюсь! — шепнула она старушке на ухо. — Нан, послушай, что я скажу: вместо того чтобы ворчать, вспомни о наших планах… В будущую субботу в доме будет людно, тебе это пойдет на пользу, ведь ты так долго болела и не могла никуда выходить. Это будет хороший повод представить Мелину нашим друзьям. Но если ты слишком расстроена, мы можем все отменить. Ну, как ты решишь?
— Ба! Уж постараюсь выйти к гостям… если ты настаиваешь. Но только чтобы доставить тебе удовольствие!
Мари хотела было вздохнуть от огорчения, но тут поймала лукавый, веселый взгляд Нанетт. Решительно, ее приемная мать никогда не изменится!
— Ворчи сколько хочешь, моя Нан, я уверена, что в глубине души ты довольна! Кстати, на краю плиты я оставила тебе липовый настой. До скорого!
Мари шла через площадь, с наслаждением вдыхая пахнущий морозом воздух. Как и каждое утро, этот короткий отрезок пути наполнял ее радостью. Она с некоторым опозданием начала преподавать в приютской школе. Таким образом, у нее появилась возможность каждый день видеть Мелину.
Официальное решение относительно удочерения еще не было принято. Мать Мари-де-Гонзаг была осведомлена о планах Мари и все же предпочла не сообщать пока девочке радостную новость.
— Здравствуйте, матушка! — воскликнула Мари, входя в небольшую приемную.
— Здравствуйте, Мари! Вы вся светитесь от радости!
— Да, матушка, я очень счастлива! Неделя, которую вы дали нам на размышления, наконец прошла. Должна признаться, мне показалось, что она тянулась бесконечно. Я дождаться не могла дня, когда заберу Мелину домой. Я могу поговорить с ней прямо сейчас?
Мать Мари-де-Гонзаг со вздохом сцепила руки. Разумеется, она радовалась за девочку, как и за каждую свою воспитанницу, которую брали в семью, однако случай Мелины был особенным — из-за тайны, которой было окутано ее рождение. Благожелательное, чуть усталое лицо матушки омрачила тень беспокойства. Она знала, насколько щедра душой ее собеседница, однако задача ей предстояла нелегкая.
