Дочерь Божья полностью

— Живопись маслом по дереву, около шести дюймов в высоту и пяти в ширину, — сообщила Уэйнсток. — Написана между 1936-м и 1938-м немецким художником Фредериком Шталем. Картина выполнена в теплых тонах, характерных для мастеров итальянского Возрождения, чей стиль он и пытался копировать. — Ребекка сделал паузу и выжидающе посмотрела на Риджуэя.

— И что? — откликнулся он. — В чем тут дело? Как это все связано с Зоей?

— Дело в том, узнаете ли вы эту картину.

Риджуэй покачал головой:

— А должен?

Она снова всмотрелась в его лицо. Потом вздохнула и встряхнула волосами — как женщина, которая только что приняла важное решение.

— Мистер Риджуэй, не знаю почему, но я вам верю. Не думаю, что вы когда-либо видели эту картину. Но, да — вы должны были ее видеть. У нас есть все основания полагать, что эта картина была при ней, когда она покидала Кройцлинген.

Он сказал, что хочет прислать сюда кое-что с курьером. По-моему, самое время. У Сета закружилась голова, когда он услышал голос Зои. Вот та зацепка, мысль о которой витала на краю его сознания, — известная, но упущенная деталь.

Что она могла найти? Что могло быть важным настолько, что ее похитили… убили?

У меня есть просто обалденный сюрприз для мира искусства. Сет почувствовал, что проваливается в свои ночные кошмары, в очередной раз наблюдая, как сон набирает обороты и Зоя снова покидает его. Толькоотнесубумагивсейфупортьеитутжевернусь…

Картина. Это хотел прислать Макс? Ее доставили? И если да, то, черт побери, где она?

— Мистер Риджуэй? Мистер Риджуэй, с вами все в порядке?

Мираж комнаты в «Озерном рае» рассеялся, и Сет снова увидел блондинку с широко распахнутыми глазами, сидящую за столом напротив.

— Вы вдруг побелели, — сказала Ребекка. — Похоже на сердечный приступ.

— Всего лишь нервы. — Он отодвинул кружку. — Последние месяцы мне пришлось несладко, и ваш утренний визит оказался последней соломинкой.

— Простите, — сказала она, — знаю, звучит нелепо, но нам необходимо разыскать картину, чтобы вы смогли выяснить, что произошло с вашей женой.

— Расскажите мне еще об этой картине, — попросил Сет.

— Вы уверены, что ничего не знаете о картине? — уточнила она, опять доставая фотографию. — Или о ее местонахождении?

— Нет, — покачав головой, солгал Риджуэй. — Ни малейшего представления.

Ребекка в очередной раз пристально взглянула на него и продолжила:

— Шталь, художник, был любимчиком СС. Говорят, Гитлер обожал этого парня и его работы. В действительности, когда тот в 1940 году умер, Гитлер лично сочинил некролог и эпитафию, которую затем высекли на могиле Шталя.

Риджуэй еще раз взглянул на фотографию:

— С чего бы такой восторг? Художник он, по-моему, так себе.

Ребекка улыбнулась:

— Многие разделяют ваши взгляды, мистер Риджуэй. Но фюрер тем не менее считал иначе. Гитлер, как вы, наверное, знаете, больше всего на свете хотел стать художником, живописцем. Его не приняли ни в одну из лучших художественных академий, и он долгие годы жил в нищете, пытаясь пристроить свои картины владельцам кафе и бистро в Вене.

Ребекка встала размять ноги. Сет Риджуэй крутил в ладонях кружку, разглядывая свою странную утреннюю гостью.

— Возможно, миру не пришлось бы переживать одну из кровавейших своих эпох, — продолжала она, снова усевшись за стол, — если бы кто-нибудь принял маленького Адольфа в художественную школу.

— Все это довольно известно, — нетерпеливо бросил Риджуэй, — но какая здесь связь с Зоей и этими… художествами Шталя?

— Терпение. Я ехала в такую даль не для того, чтобы тратить попусту наше время. Этот период жизни Гитлера имеет два конкретных последствия для вас и вашей жены… Первое — Гитлер симпатизировал Шталю, еще одному арийскому художнику, стремящемуся к вершинам, а это подвигало фюрера на то, чтобы доказывать его художественные достоинства миру, чего бы это ни стоило. Он видел в Штале самого себя — талантливого ищущего художника, но не гения.

— Вы хотите сказать, что Гитлер был неплохим художником?