Отчаяние окутало ее душу вечерними тенями. Она снова вспомнила глаза Сета, и его лицо на миг вспомнилось целиком. Она никогда больше его не увидит. Слезы ослепили ее; тьма набухла в груди, не оставив места сердцу.
— Проклятье! — Она вытерла слезы. — Зоя Риджуэй! Немедленно прекратить! — Но звук собственного голоса не помог справиться ни с отчаянием, ни с гневом, ни со страхом. Ничего не видя от слез, Зоя добрела до кровати и рухнула, поддавшись рыданиям. Пружины печально скрипнули.
Зоя не знала, долго ли она плакала, но со временем ей захотелось помолиться.
— Нет! — Она помотала головой, стараясь отогнать непрошеные мысли. Отмотала немного туалетной бумаги и высморкалась. Потом стерла слезы со щек. — Вот же дрянь, — громко сказала она, скомкала бумагу и швырнула через всю комнату в мусорную корзину.
Но тяга к молитве застала ее врасплох — и на сей раз ей вспомнились доисторические богини и слова Талии. Зоя села на край кровати, сплела пальцы, зажала ладони между коленями и склонила голову.
— Господь — Пастырь мой, — тихо произнесла она начало 23-го псалма, который помнила с воскресной школы: чтением этого псалма начиналось каждое занятие. Только теперь в ее глазах лицо Пастыря было женским. — Я ни в чем не буду нуждаться, — с трудом вспоминались ей строки Священного Писания, к которым она не обращалась так долго. — Она покоит меня на злачных пажитях; она водит меня к водам тихим… Она подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего. Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной… Не убоюсь зла… — Зоя почувствовала, как узел в ее сердце распутывается. Она встала и прошлась по комнате, стараясь возродить слова, что были так глубоко похоронены в ее памяти. — Твой жезл… — она запнулась. — Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня. — Зоя печально улыбнулась, вспомнив, как хихикали на этом месте мальчишки, а ее щеки запылали, когда она поняла наконец, почему. — Ты приготовила предо мною трапезу в виду врагов моих; умастила елеем голову мою; чаша моя преисп…[20]
Мысль поразила ее молнией, прервав на полуслове.
Она вся дрожала, пытаясь справиться с неожиданным прозрением. Почему же я раньше этого не видела? — думала она. Ничего же не изменилось. Все эти месяцы решение было у меня под носом. Эти месяцы напряженных раздумий, заучивания каждой мелочи, разработки сценариев, вариаций и вариантов — все было нацелено на результат перед угрозой неминуемой смерти.
— Спасибо Тебе, Господи.
Если перейти через рельсы немного западнее железнодорожного вокзала в Амстердаме, можно попасть к маленькому бару, в котором уже пять столетий подают джин. Причем не то слабоалкогольное пойло, которое потребляют неистовые английские игроки в крикет и американские любители-теннисисты, а ядреную голландскую можжевеловую настойку, которую местные называют «женевер».[22]
Бар был старый, тусклый и прокопченный, обитый деревом, потемневшим от сотен лет в табачном дыму. Дощатый пол протирался не один век, а щели между досками были забиты грязью, которая слетала еще с ботинок современников Рембрандта и Ван Гога. Внутри всегда темно от дыма и разговоров.
Сет Риджуэй сидел у стойки из красного дерева, потягивая женевер и наблюдая за человеком, который ходил за ним по пятам третий день.
У человека было бледное аскетическое лицо, густые темные брови, а глаза — точь-в-точь как у безумцев на полотнах старых мастеров. Пальто болталось на нем, как на вешалке, а скудная растительность на черепе была грязно-пегой масти.
Сет отхлебнул женевера и подержал его на языке, прежде чем проглотить. В зеркале за барной стойкой виднелось отражение человека, который сидел один за маленьким круглым столиком с бокалом лагера и читал книжку в бумажной обложке.
Сет впервые заметил его в амстердамском аэропорту — в узком коридоре сразу за таможенной зоной. На нем был кургузый костюм, явно из утиля. Человек выглядел так же, как десятки тысяч клошаров, бродяг и попрошаек, привлеченных либеральностью голландских властей и более чем либеральными программами социальной поддержки.
Когда Сет в аэропорту проходил мимо него, человек взглянул на него в упор и сделал крошечный шажок навстречу. Сет тут же отвел взгляд и ускорил шаг, чтобы у него не начали клянчить мелочь.
Усевшись в такси, Сет быстро забыл об этой встрече — общая усталость и утомительная поездка в центр города по забитым пробками дорогам совершенно лишили его физических и моральных сил.
