Кореянка Анна Карлсон живет в США — ее в младенчестве удочерила американская семья. Мечтая увидеться с биологической матерью, девушка едет в Сеул, но в приюте ей сообщают, что та умерла при родах. Когда расстроенная Анна решает, что поиски окончены, незнакомая старуха торопливо сует ей в руки сверток со старинным гребнем и карточкой с адресом. Так девушка оказывается в скромной квартире, где хозяйка, Хон Чжэ Хи, просит выслушать ее историю. Анне предстоит узнать об одном из самых трагических периодов жизни Кореи, когда во время Второй мировой войны японские оккупанты заставили более двухсот тысяч кореянок служить «женщинами для утешения». Чжэ Хи знает, о чем говорит, ведь она была одной из этих несчастных.
Меня зовут Анна, и мое имя одинаково читается как справа налево, так и слева направо. Когда мама еще была жива, она обычно говорила, если я вдруг начинала капризничать: «О, к нам сегодня пожаловала Анна-наоборот! Скорее бы вернулась правильная Анна». Я часто ставила заглавную «А» в конце имени, а когда мне говорили, что оно написано задом наперед, гордо отвечала: «Вот и нет: это палиндром».
Раз мое имя можно было вот так переворачивать, то и всех окружающих мне нравилось называть «задом наперед». Мама была Незюс, а папа Теннек, хоть остальные и знали его как Кена. Собаку мою звали Иднэс, а все мы были семья Нослрак. Чтобы понять, как произнести имя задом наперед, мне приходилось сначала написать его на бумажке, а вот папа умел переворачивать любые слова в уме. Просто потрясающе: какое имя ему ни назови, он сразу же скажет его задом наперед. Даже если имя сложное — ну, например, тетя Элизабет. Отец говорил: «Тебазилэ ятет», не задумываясь ни на секунду.
Я родилась двадцать лет назад в Корее. Теннек и Незюс удочерили меня, когда мне было пять месяцев. Никаких других родителей я не знала, но мне вечно кто-нибудь напоминал, что я им не родная. Нет, я, конечно, на них не похожа: ни маминых волнистых каштановых волос, ни папиных светлых глаз. И характером я тоже оказалась не в них: мама пылкая и импульсивная, отец настоящий суровый северянин, а я нечто среднее.
Иногда попадались люди, которые при виде нашей семьи — меня и моих белых родителей — задавали тупые вопросы или несли всякую чушь. Маму это ужасно расстраивало. Обычно она подобные реплики просто игнорировала, хотя потом жаловалась, какие люди бывают «бестактные и недалекие». Но однажды официант в ресторане ляпнул, мол, я настоящий «азиатский деликатес навынос», и она на него буквально набросилась. В лицо ему заявила, что он бестактный и недалекий. Мне так неудобно было. Он же ничего плохого не имел в виду, хотя фразочка у него вышла и правда тупая.
В детстве я особо не задумывалась над тем, что я приемная, и про свою родную мать тоже не думала. Обычно считается, что приемных детей тянет узнать побольше про биологических родителей: якобы мы стремимся таким образом понять, кто мы есть на самом деле. Как будто между детьми «навынос» и «домашними» существует огромная разница. На самом-то деле никакой особой разницы нет. Мои биологические родители — просто доноры моих генов. Настоящие родители — это те, кто меня вырастил, кто всегда находился рядом, когда я нуждалась в родительской поддержке; те, кому я нужна. До биологической матери мне никакого дела не было. У меня была чудесная жизнь: замечательные родители, учеба в чикагском Северо-Западном университете, Чед Дженкинс и его милая улыбка. А моя корейская мать существовала где-то за миллион километров от меня — наверное, растила тех детей, которых решила оставить себе. Уж извините, но я тут ни при чем.
А потом мама умерла, и все изменилось. Папа был просто раздавлен. Мне пришлось бросить университет и вернуться домой. Папа хотел, чтобы я училась дальше, но я просто не видела в этом смысла. И не испытывала ни капельки энтузиазма. Я уже перешла на последний курс колледжа, но специализацию так и не выбрала, а мамина смерть совсем выбила меня из колеи. Впервые в жизни я почувствовала, что запуталась. Я боялась, что стану такой же, как многие мои знакомые, — буду работать на мелкой должности без особых перспектив и жить с родителями. Богатенькие студенты Северо-Западного называли таких лузерами.
И дома все стало совсем по-другому. Конечно, мы с папой очень горевали, но дело было не только в этом. Вся жизнь, можно сказать, превратилась в трагедию. Каждый день папа в одиночестве сидел в гостиной, выключив свет и задвинув шторы. Когда я возвращалась из магазина или с пробежки, он из темноты спрашивал, как у меня дела. Я прислонялась к кухонной двери, и мы немножко болтали о мелочах. Потом папа надевал фартук для барбекю, который мама как-то подарила ему на Рождество, и готовил ужин. Я поднималась наверх, проходила мимо спальни родителей, и частенько мне казалось, что мама там, за дверью, — причесывается или одевается, чтобы поехать в ресторан или в гости. Иногда мне даже чудился запах ее духов. Все это было ужасно странно, и я понимала: рано или поздно мне придется осознать, что матери у меня больше нет.
Хотя на самом деле она у меня была — жила где-то за миллион километров от меня и растила тех детей, которых решила оставить себе.
