Губы Тьедрига едва заметно покривились — горьковато, устало. Понравился? Скорее, госпожа Иноэльд лишь пожалела его, потому что была очень добрая, прекрасная сердцем и душой. А он — жалок. Как он мог кому-то нравиться? Как он мог заигрывать с ней после всего, что она видела? Ему было стыдно смотреть в её чистые и строгие, внимательные, требовательные, ясные и удивительные, лучистые глаза.
В комнате Тьедрига теперь жила младшая сестрица, она не хотела делить её со взрослым братом, и его устроили под крышей, на мансардном этаже, в запасной спальне для гостей. Но поскольку гостей принимать было очень затратно, а тратить мачеха не любила, то как гостевое помещение мансарда и не использовалась, туда складывали разные вещи, в которых не было частой необходимости. Поскольку девать их было некуда (выбрасывала мачеха тоже весьма неохотно), то Тьедригу так и пришлось обитать в этой полукладовке — полуспальне. От спальни там была лишь кровать, а всё остальное пространство занимал склад ненужных и редко востребованных вещей.
Жили они в узеньком домике, втиснутом между точно такими же жилищами. Домами они лишь гордо назывались. Такая тесная застройка появилась, когда города начали расти при правлении Дамрад, и их население стало увеличиваться. Такими домиками были заполнены целые районы столицы, а на службу их жители ездили в деловой центр. На заднем дворике за глухим укрытием из живой изгороди батюшка выращивал овощи и ягоды, а передний, парадный дворик был огорожен высокой оградой из чугунных прутьев и представлял собой крошечный садик с парой деревьев и кустов, цветником и беседочкой со столом и стульями. В хорошую погоду семья пила здесь отвар тэи. Батюшка сам подстригал лужайку и ухаживал за цветами, а когда рубиновое дерево приносило плоды, с высокой лестницы собирал урожай. У соседей тоже росли такие деревья.
Мачеха служила чиновницей среднего звена по судебным делам, её голова была забита кодексами и уложениями, она искусно составляла хитроумные юридические бумаги, оформляла сделки, заверяла документы, выдавала разные справки и свидетельства. Было у неё и государственное жалованье, и частный доход от разного рода юридических услуг. С восьми утра до часу она работала в судебном ведомстве, с часу до двух обедала, с двух до семи трудилась в своей маленькой частной конторке. Дела её шли в целом недурно и стабильно, но, как она сама говорила, без перспектив расширения. Может быть, она и хотела бы взять второго супруга, но домик был тесноват, а приобрести более просторное жилище у неё не было возможности. Впрочем, так она лишь говорила, а истинное состояние её финансов не было известно никому. По её словам, она копила свои деньги по грошику, по копеечке, каждая монетка давалась ей кропотливым трудом, а потому тратить накопленное на всякую ерунду и излишества она считала преступным. Впрочем, «ерундой» в её понимании могла оказаться и новая пара чулок для пасынка, если старые ещё можно было заштопать раза три-четыре. После четвёртой штопки сей предмет гардероба наконец всё-таки выбрасывался и покупались новые чулки, но с такими тяжкими вздохами, будто мачеха отдавала свои последние деньги. «Вещи на тебе просто горят», — с досадой говорила она Тьедригу.
Батюшка не то чтобы работал... Так, время от времени писал и продавал картины, которые мало пользовались успехом и стабильного дохода ему не приносили. Иногда ему заказывали портреты, за них платили лучше, но портретистом батюшка работал лишь ради заработка, считая это скучным и тягостным ремеслом, а не вдохновенным искусством. Он всё время мучительно разрывался между свободным творчеством и трудом ради денег. Жена была скуповата, кормить — кормила, заказывала ему у портного необходимый минимум одежды, но на личные расходы у неё очень непросто было что-то выпросить, приходилось долго и нудно отчитываться: на что, зачем, почему... Если она считала, что трата необоснованная, могла после всех мучительных и унизительных объяснений и отказать. Поэтому на свои «хотелки» отцу приходилось зарабатывать самому, дабы лишний раз не позориться и не подвергаться доскональнейшему и придирчивому допросу. Он завидовал своим заказчикам, чьи жёны были щедры и не занудны. Желаний было много, а заработка не на все из них хватало, поэтому, если батюшке чего-нибудь хотелось, ему приходилось, сцепив зубы, браться за портреты.
— Что за удовольствие — писать эти самодовольные, напыщенные рожи! — морщился он. — Если красивое лицо попадётся — ещё куда ни шло, даже приятно бывает над ним работать. Но большинство желающих запечатлеть свою «красу неземную» — такие уроды, что в кошмарах потом сниться будут.
Уродами он с присущей ему склонностью к преувеличению называл всего лишь обладателей заурядных лиц. Сына он считал своим «шедевром». Маленького Тьедрига он тискал и целовал, щипал за щёчки и приговаривал:
— Ты — моё лучшее произведение!
