— Дорогая Онирис... Зачем ты так жестока со мной? Ты знаешь мои чувствительные места и беспощадно, без промаха бьёшь в них. Я не сержусь на тебя, просто не могу... Наверное, даже если бы ты вонзила мне в грудь кинжал, я снесла бы этот удар безропотно, любя тебя сверх всякой меры... Зачем, зачем ты так безжалостна ко мне?
Она произнесла это без капли гнева, с тихой, нежной горечью, и у Онирис снова хлынули слёзы по щекам.
— Матушка... Я не преследовала цели тебя обидеть. Но я не смогла смолчать, когда ты стала резко и несправедливо отзываться о творчестве госпожи Игтрауд. Однако я не смогла и пойти до конца, твои стихи критиковать я не в силах, потому что ты читала их мне у моей постели, когда я была больна. После этого они для меня неприкосновенны. Прости, я больше никогда не коснусь этой темы, это был единственный раз, когда я не смогла промолчать.
Глаза матушки тоже наполнились слезами, и она принялась с жаром целовать Онирис.
— О, дитя моё, счастье моего сердца... Давай забудем этот досадный, никому не нужный спор! Я не вынесу, если хоть малейшая тень встанет между нами! Пожалуйста, разноси мои стихи в пух и прах, громи их, не оставляй от них камня на камне — от тебя я всё снесу. Не смогу я вынести только твою вражду, твою нелюбовь, твоё отчуждение... Если ты вдруг возненавидишь меня, я в тот же миг умру. Помни об этом, радость моя... Моё сердце и моя жизнь — в твоих руках! Скажи мне, умоляю, ты хоть капельку любишь меня? Мне это необходимо, как воздух!
— Я люблю тебя, матушка, — уже не в силах сдерживаться, в голос разрыдалась Онирис.
Они стискивали друг друга в объятиях и плакали. Матушка то и дело принималась покрывать её лицо и даже шею поцелуями с такими жаром и страстью, каким позавидовал бы самый пылкий влюблённый. Поглядеть на неё со стороны — можно было бы подумать, что она безбожно переигрывает, перегибает палку с надрывом, с накалом драмы, но нет, такова была её личность, её способ существования. Такова была её природа.
— Мне так сладостно слышать это, радость моя! — воскликнула она. — Ты любишь меня... Это музыка для моего сердца! Это воздух, это свет и тепло, без которых я не могу существовать!
— Прости меня, матушка, — всхлипывала Онирис. — Прости, если задела тебя...
— О, тебе не за что просить прощения! — проговорила та, любуясь ею с мерцающей дымкой какого-то исступления в глазах. — Я недобрая и завистливая, я тщеславная, я очень, очень скверная! Тщеславие — главный мой порок. И ты очень жестоко, но справедливо поставила меня на место... Туда, где мне и следует стоять. Я не потерпела бы, если бы это попытался сделать кто-то другой! Только от тебя я снесу всё, даже смерть от твоей руки приму! Не лишай меня только одного — твоей любви...
Онирис уже не обращала внимания на матушкину обычную чрезмерность в словах и чувствах, у неё душа рвалась в клочья от мысли о том, что придётся причинить ей боль. Но иначе она, увы, не могла. Так не могло продолжаться. Убедить матушку в том, что её любовь никуда не денется от появления в её жизни Эллейв, что родительницу она любить не перестанет, хотя и покинет родной дом — о, что за нелёгкая, неподъёмная задача!
В последних числах стреймсмоанна всё стало окончательно известно относительно поездки в Верхнюю Геницу: дата отбытия из столицы, дата прибытия в усадьбу костоправки и продолжительность пребывания там. Матушка рассчитывала прогостить у тётушки Бенеды месяц, устроив себе хороший и душевный деревенский отпуск.
— Расскажи мне о тётушке, — попросила Эллейв, когда они с Онирис в очередной раз встретились на выходных. — Какая она? Как себя вести, чтоб ей понравиться?
Четыре часа они провели в постели, не отрываясь друг от друга, наслаждаясь сияющим древом любви снова и снова. Сейчас, отдыхая в объятиях возлюбленной, Онирис нарисовала ей портрет костоправки во всех подробностях, а также рассказала о её многочисленном семействе, перечислив всех поимённо. Услышав о том, что тётушка иногда не прочь выпить, Эллейв усмехнулась.
— Кажется, я знаю, что привезти ей в качестве подарка...
— И что же? — засмеялась Онирис.
Эллейв вместо ответа открыла шкафчик с напитками, подкинула и поймала бутылку «крови победы», открыла и сделала глоток прямо из горлышка. Онирис поёжилась, вспомнив тот опаляющий огонь, которым это питьё обдало ей горло. Эллейв слегка поморщилась и крякнула, утёрла губы и плотоядно облизнулась, глядя на Онирис с мерцающими чувственными искорками в зрачках. Онирис шутливо натянула на себя одеяло и съёжилась, изображая испуг.
— Что ты так смотришь? Что ты задумала? Я уже боюсь!
Она даже подушкой заслонилась, но её глаза поверх подушки так и искрились, так и горели призывно, с озорным предвкушением. Эллейв издала гортанный, хрипловато-звериный смешок, блеснув великолепными клыками, потом снова облизнулась.
— Бойся и трепещи! Потому что я сейчас съем тебя, моя сладкая красавица...
