После первых торопливых объятий и жадного секса Бородин захотел говорить. Ему хотелось рассказать Наташе все-все, чем были наполнены дни без нее, все, что его тревожило. Даже свое беспокойство и любовь к жене он жаждал вывалить на Наташу, тем самым выровняв свое душевное состояние.
Вероятно, и Наташа испытывала нечто подобное, и поскольку она вообще любительница поговорить, то первая завладела инициативой и стала изливать на него все накопившееся, перепрыгивая с одного на другое.
Говорила Наташа всегда чуть громче необходимого, ее голос не был по-женски нежным и мягким. Наверное, от многолетней работы на аудиторию связки фонили и звук получался сипловатым. С помехами. Но Бородин любил этот голос и ее манеру без умолку болтать и именно за это прозвал ее Радио “Маяк”. Но иногда эта манера мешала. Уезжая от нее, Бородин всегда увозил с собой недосказанное, понимая, что не до конца успел раскрыться перед Наташей. Она не дала ему этой возможности, и оставалось ощущение, что даже она не понимает его до конца. А больше всего он нуждался сейчас в понимании. Ему до зарезу было необходимо, чтобы его кто-нибудь понял, растолковал бы ту мешанину, которая бродила в душе, ибо сам не в силах был там разобраться. Наташа коснулась проблем своей старшеклассницы-дочери, посетовала на ее трудный возраст и снова вернулась к белой горячке своего мужа.
— Вчера он выстриг себе волосы клочьями, — сообщила Наташа, невесело усмехаясь. — Пришел домой никакой, стал искать расческу.
— Не нашел?
— Та, которую нашел, не понравилась. Тогда он заявил нам, что назло подстрижется наголо. Взял ножницы и стал выстригать клочья из разных мест. Настригся досыта, уснул, а утром сам себя испугался, когда в зеркало взглянул.
— Нужно лечить, — вздохнул Бородин, разглядывая морщинку, образовавшуюся у Наташи меж бровей.
— Он не считает себя больным, — безнадежно отозвалась Наташа. Ее боль тут же стала его болью. В душе начало сочиться что-то горячее. Он морщился, слушая злоключения ее семейной жизни.
Как врач он понимал, на какой стадии алкоголизма находится Рожнов, и понимал также, что вылечить его можно, только круто изменив всю жизнь, дав тому мощный мотив к этим переменам и значительно подняв статус в семье. Все это почти невозможно. Он всегда будет всего лишь шофер с криминальным прошлым. А Наташино высшее образование и ее успех в профессиональной сфере тоже никуда не деть. Все менять, переставлять местами, разъезжаться, рвать по живому, начинать жизнь заново? В теории все получается гладко, а на деле — несколько поломанных судеб и коэффициент возможности счастья — минимальный. Что делать? Что делать…
— Давай не будем о них, — наконец не выдержал Бородин, имея в виду свою жену и ее мужа. — У нас так мало времени. Давай лучше о нас.
— Давай…
Они снова начали строить планы, перетасовывая варианты, словно карточную колоду.
— Ты хочешь уйти от мужа?
— Я хочу переменить свою жизнь.
— Давай пока снимем вам с дочерью квартиру, а потом я разберусь со своими и приеду к тебе.
Наташа приподнялась и внимательно посмотрела на Бородина. Он ждал, что она скажет, потому что никогда наверняка не знал, чего именно ждать.
— Да, я очень хочу переменить жизнь, — задумчиво повторила Наташа, изучая его лицо. — Не верю, что Рожнов изменится, и хочу расстаться с ним. Одна я тоже жить не хочу. Я боюсь одиночества, как и ты. Но, честно говоря, Бородин, я иногда сомневаюсь: будешь ли в этой моей другой жизни ты?
— Почему?
— Видишь ли… Я не уверена в тебе. Ты очень разный. Сегодня ты нежный, заботливый. Завтра вдруг — холодный, отстраненный, почти чужой. Ты очень близко к сердцу принимаешь все дела и проблемы родных, все за всех хочешь решить сам, за всех переживаешь. Это мне и нравится и нет.
— Но я такой уж…
— Я знаю. Но именно поэтому и представляю, что будет: мы никогда не будем отстранены от других, самодостаточны как пара.
— Но я и для твоей дочери готов делать все как для своих.
— Я знаю, знаю… Но скажу тебе честно: я не знаю, чего хочу. Боюсь обмануть и тебя и себя. Боюсь принимать решение.
— Но когда-то нужно будет принимать.
— Я хочу, чтобы за меня все решил ты! — горячо возразила Наташа. — Хочу, чтобы ты приехал с вещами, взял меня за руку и сказал: — Жить будем там-то, работать там-то, и все остальное. Я только покорилась бы твоей воле!
Душная волна предчувствия разлуки накатила на Женю внезапно и тяжело. Он обнял Наташу и стал ласкать ее медленно, молча. Он впитывал тепло ее тела впрок. И ее объятия показались ему отчаянными, откровенными, откровеннее слов. Потом, когда смятые простыни стали влажными от их движения, они выбрались из постели и зажгли свечи.
