Я только–только ухватила длинную вязальную спицу Салли, собираясь выселить блошиную семейку, которая устроилась у меня на спине и донимала весь день, и начала поскребываться и почесываться, — как существование наладилось, все факты получили объяснение, которое я и решила немедленно опробовать на Салли.
— Да, Салли, даже от такой рехнутой дурнины, как ты, есть прок, так что гнать тебя я обожду. Представь, я профукала все, что добыла за день, из–за привидения. Не поверишь, а?
— Дык бывают, — заверила Салли на полном серьезе.
— Брось, Салли. Конечно, не бывают.
— А которое твое, оно какое?
— Это был просто голос.
— Привиденьев видят, а не просто голос.
И она потеряла всякий интерес к истории моей жизни. Тогда я продолжила для себя, просто чтобы не оставлять сомнений:
— Ты права, Салли, голос — это ж мог быть кто угодно. А Поля я увижу вряд ли, и уж точно не услышу, коли он давным–давно умер.
— Поль?
— Хоть я–то его и убила, вот уже двадцать лет с того. Как же это мог быть он? Сама понимаешь, он умер, куда ни кинь. Просто совпадение какое–то. А, Салли? И никто за мной не шел. Это я себе страшилку выдумала.
Но повернувшись к ней, я поняла, что рано расслабилась:
— Ты чего со своими волосами натворила? Торчат, как папашина борода.
Короче, можно сказать, что жизнь моя была спасена, потому что Салли ополоснула волосы кока–колой. Поясняю.
Накануне моей встречи с привидением мы прекрасно заснули под козырьком нашего «Шоппи», утрамбовавшись в картонные коробки, под баюкающий шепот жалостливых, а иногда презрительных и плоских комментарий разнообразных прохожих: ведь кого только не встретишь на Пигаль, даже громогласных фанатов, помешанных на мобильниках, которые пристраиваются в полуметре от вас, чтобы возвестить всему миру о каждой минуте своих передвижений, размышлений и времяпрепровождения, и плевать им, что рядом кто–то пытается урвать пару часов сна перед новым днем бессмысленного шатания, одурев от ядовитых выхлопов туристических автобусов и гудков очередного владельца недвижущегося средства передвижения, донельзя возмущенного тем, что какой–то другой кретин оказался в одном с ним месте и времени, чтобы создать пробку. Бодяга, одним словом. Пока я не проснулась первой от чего–то мокрого на шее, а поскольку череп мой заледенел, то на какое–то мгновение мне представилось, что мои мозги тают, как мороженое, которое забыли лизнуть.
Некоторое время я сражалась с коробками, чем сильно повеселила банду шпанят, которые только что вылили на нас остатки пенистой колы. Куда деваться, я глянула на так и не проснувшуюся Салли, промокнула ей лицо своим рукавом, подсунула под бок несколько газет, чтоб жидкость впиталась, и ни о чем таком не думала, пока в шесть утра не явились малышки из «Шоппи» готовить продуктовые витрины к открытию.
Вот тогда я и обнаружила всклоченную папашину бороду на голове у Салли, вспомнила дурную ночь и решила сняться с лагеря, потому что две такие ночи подряд — и ты ни к черту не годишься, а мой опыт подсказывал, что одна неприятность — только начало, жди продолжения.
Сняться с лагеря — дело нелегкое, потому как Салли уж точно не легка на подъем, она как бочка на ножках, и передвигается лишь крошечными шажочками.
Верно, вы ж Салли не знаете.
Она прокрасилась в рыжую, а отросла серо–седыми патлами. Как и у всех нас, волосы у нее выпадают из–за возраста, плохого питания, драк и тяжести жизни. Отдельные пряди, торчащие колом и блестящие от жира, когда они не политы колой, падают ей на плечи, являя цвета триколора, если не учитывать оттенков, нанесенных блохами, загрязнением среды и невероятными смесями, которые она при каждом удобном случае выливает себе на голову. Время от времени я покупаю ей красящий шампунь — когда зрелище становится совсем уж из ряда вон. А краска что спаска. Медный ореол вокруг черепа, он как солнышко, берегущее ее от всех напастей. К тому же Салли убеждена, что глаза у нее зеленые, откуда и взялось имя Салли, которым она прикрылась, чтобы походить на ирландку. Я думаю, это началось с больницы. Ее целый день туркали за то, что она сальная, и к тому ж фильм об Ирландии шел по ящику, там героиню звали Салли. Она всегда мечтала быть кем–то другим, а как уж ее звать на самом деле, на это всем плевать.
Летом и зимой Салли носит шерстяные подштанники под необъятной юбкой из плотной темной ткани. Лыжный свитер, на котором кое–где видны остатки снежинок, резиновые сапожки размера на три больше ноги, что позволяет натянуть пару–другую толстых носков на шерстяные колготки, анорак цвета фуксии и черные кружевные митенки. И не надо мне задавать никаких вопросов, ответить я так и так не смогу. Я ничего не знаю о Салли, она ничего не знает обо мне, поэтому мы неразлучны.
