Комната была погружена во мрак. Я услышала, как он замер — наверно, искал меня глазами. Внезапно он оказался совсем близко, и я почувствовала его тяжелое дыхание — не от алкоголя, но, как бы ни было это невозможно, нечто вроде запаха хищника с губами, окровавленными останками последней жертвы, и меня охватил страх. Не за себя. Страх перед тем, что мне, возможно, еще предстояло узнать.
Когда он заговорил, я услышала детский голос, поворачивающий время вспять — мелькнувший на мгновение чудесный мираж так и не сбывшегося.
— Доротея, Доротея, пора просыпаться.
Наверно, в тот момент я оплакивала саму себя, потому что его ломкий голос произносил слова, которыми родитель пробуждает от сна своего ребенка, с нежностью и любовью. Меня никогда не будили такими словами. Впрочем, я и сейчас не спала, так что хватит пускать слюни.
— Я не сплю.
— Говори тише, — прошептал он. — Альфиери со своими подручными в кабинете у Хуго. Нельзя, чтобы они нашли нас здесь. Мы пройдем через подвал. Я оставил машину на улице. Уходим.
Я не слышала ни звонка, ни шагов, ни малейшей суматохи. Родившийся во лжи, выросший во лжи, что он мог знать о правде?
— Где ты был, Ксавье?
— Проверял, все ли в порядке с твоими друзьями. Я тебе все расскажу. Только не шуми, иди за мной.
Знаете, на что это было похоже? Юный Орфей, растрепанный и безумный, ведет престарелую Эвридику в лабиринты ада.
На площадке он прислушался, взял меня за руку. Влажный жар его кожи добрался до моего сердца, и оно вздулось, как спущенный воздушный шарик. Может, я должна была поддаться инстинкту и стиснуть его в объятиях там, сразу же, останавливая наше бегство, как останавливают кровь, зажав рану. Последний клочок надежды еще сопротивлялся, мужественно и бессмысленно, тот клочок, что борется, пока еще теплится жизнь.
Дверь в кабинет Хуго была затворена. Пробившийся свет очерчивал створку. Я сжала руку Ксавье, чтобы остановить его, но он увлек меня дальше. Может, и лучше было не заглядывать за закрытую дверь. Стояла полная тишина. Мы были как два молчаливых призрака в силках мрака.
Я послушно закрыла за нами дверь подвала, и от холода подземелья, похожего на склеп, меня пробрала дрожь. Я ковыляла за Ксавье, продвигаясь вслепую по ускользающему из–под ног полу. Лязгнул ключ, откинулась щеколда. Мы поднялись по ступенькам и оказались в негостеприимном садике с затвердевшим по зиме грунтом.
Этой же дорогой я прошла одна в давние времена моей слепоты. Ксавье помог мне перебраться через стенку — при этом мою узкую юбку пришлось задрать до середины ляжек.
Машина была массивной и темной. Ксавье открыл мне дверцу, и только тогда я глянула на него при свете слабенькой внутренней лампочки. Я постаралась подготовиться, собрав все мои силы, чтобы никакие эмоции не затянули меня в кружащий его водоворот, и все же его красота поразила меня, как еще одна несправедливость, которую ему пришлось вынести. Такими я представляла себе ангелов. Тьме не удалось ожесточить его черты. По мне полоснула его гордая и дикая улыбка.
Напряжение отпустило меня, когда мы выехали из Парижа. Я не знала, куда мы направляемся, и не знала, сколько времени мы останемся под защитой нашего ковчега, выпавшего из времени, но пока мы находились в пути, трагедия приостановилась, зависнув в воздухе.
Едва заметный отблеск зари разбавил чернила ночи, и Ксавье прибавил скорость, словно бросая вызов солнцу.
Я заметила, как он обеспокоено поглядывал на небо. Несколько светлых локонов прилипли к его вискам. Длинные ресницы опускались под напором невидимого ветра и вновь подымались, едва он поворачивал голову ко мне. Он унаследовал скулы отца, цвет глаз был смешением наших оттенков, на подбородке — легкая ямочка, а изящно очерченные, как у женщины, чувственные губы сложились в разочарованную гримаску:
— Я хотел, чтобы часть этой ночи мы провели вместе.
— Мы далеко едем?
— Уже почти приехали.
