Аутист тоже был на месте – стоял, прислонившись к дереву. Он всегда занят тем, что разглядывает свои пакеты, потом руки, потом кашне, потом башмаки, потом опять пакеты, и так далее. Через некоторое время он меняет диспозицию и все начинает по новой. Может, ищет свое место в мире. На голове у него была новая шапочка из фиолетовой шерсти. Я отпустила ему комплимент, но он, по обыкновению, не заметил моего присутствия – или сделал вид.
Расположившись на скамейке, мы продолжали помирать со смеху, и Робер заорал, что ничего не слышит. Я ему заметила, что до седых волос он не дотянет, потому что только тот, кто смеется, долго живет.
Он завопил в ответ, что нет смысла тянуть время в этой людской толкучке, и вдруг воскликнул:
– 24 825.
Он звереет от того, что всегда угадывает выигрышные цифры,[5] а телефона, чтоб сообщить ответ, у него нет, и я опять заметила, дескать, кто всем доволен, тот и счастлив, и не грех об этом задуматься хоть на пару секунд.
Внезапно все вокруг вернулось на круги своя, и день стал похож на все другие, а еще после двух-трех глотков я почувствовала, что готова примириться с жизнью. И тут я заметила, что две другие примолкли и пристально меня разглядывают. Я сделала вид, что ничего не понимаю, но из-за холода вид получился дурацкий. Квази отчеканила:
– Ну нет, давай рассказывай. Ты обещала.
Чтобы выиграть время, я возразила свысока:
– Подумать только, некоторые сначала кобенятся, а потом выходит, им интересно. Тебе ж моя история вроде не по вкусу пришлась.
Квази через губу ответила, что, мол, сойдет, история как история. Тут Салли воздела палец и объявила, что начало она не очень помнит, но я ее успокоила, заверив, что теперь пойдет как бы новая история.
– Ладно, Поль, ты ж помнишь про Поля? Так вот, Поль был тоже хорош в своем роде – в роде обезьяноподобных, лучше не скажешь.
– Почему, можно просто сказать, что он был похож на обезьяну, – рассудила Квази. И добавила в мою сторону: – Не забудь о Салли, о твоей публике, лады?
Она могла бубнить сколько влезет, я и в первый раз все расслышала, но истинный артист должен думать о целостности своего произведения:
–
– Она в школе ни черта не делала, – пояснила Квази, бросив на меня испепеляющий взгляд и доказав тем самым, что даже с одним глазом можно добиться пределов выразительности.
– Меня всему научил мой муж.
– Ты замужем?
– Была. Он умер. Это естественно, он был намного старше меня. Очень милый и очень умный. Он заставил меня читать книги. Научил понимать живопись. Научил разговаривать, а значит – и молчать.
– Вот это ново! – не удержалась от комментария Квази.
– Короче, в конце концов я от него ушла, но мы оставались друзьями до самой его смерти. Он хотел назначить мне пособие в благодарность за самые прекрасные годы его жизни, точнее, год, но у меня были деньги, и не в чем было его укорить.
– Могла бы о нас подумать, дурища несчастная, – упрекнула Салли.
Следовало снова проставить точки над «i». Если всякий раз, когда я начну рассказывать, меня сорок раз перебьют, вдохновение мое быстро иссякнет.
– Я так и думала, что твоя история – выдумка, – заключила Квази.
Вот тут я вскочила, и счастье, что на мне была одежда из плотного военного хаки, – обе они с такой силой вцепились в мою куртку, что иначе я осталась бы нагишом.
Я небрежно окликнула Робера:
– Приглуши, нам с девочками надо поговорить.
– Лучше б вам сдохнуть, – отозвался он.
А поскольку я знала, что он прав, то ему это сошло. Я просто хотела повременить для приличия, прежде чем усесться обратно.
Я устроилась на своем вещмешке напротив девиц. Заставила их помолчать добрых пять минут, пока искала нужный стиль. Остановилась на приторном.
