Было видно, что шифровальщик, за которым следил Гофреди, его совершенно не интересует. Ему хотелось позубоскалить и покрасоваться.
Луи равнодушно пожал плечами, но все же почувствовал себя задетым.
— Ничего важного я не открыл, вынужден с тобой согласиться. Он живет в красивом доме на улице Траверсьер, который, судя по всему, принадлежит мужу его сестры, богатому лесоторговцу. Сама она художница. У Россиньоля в кабинете висит написанная ею картина, надо сказать, очень красивая. Есть также и второй брат, по имени Исаак.
— И это все? — с иронической нежностью осведомился Гастон.
— Все. Хотя нет, я еще купил пару прекрасных сапог… Подняв ноги, он продемонстрировал обновку.
Гастон осмотрел сапоги и подумал, что ему также не помешало бы приобрести новые. Одновременно он вопрошающе поднял брови, не понимая, куда клонит его друг.
— …в лавке башмачника, расположенной напротив дома Гарнье, — продолжал Луи. — Сходи туда, они недорогие и очень удобные.
Помолчав, он добавил более серьезным тоном:
— Но давайте выслушаем рассказ Гофреди. Полагаю, случившееся с ним заслуживает интереса.
— Вы что-то обнаружили, Гофреди?
— Не знаю, мсье, — ответил рейтар. — Однако тот, за кем я следил, человек в малиновом плаще, попытался улизнуть от меня, чтобы зайти к одному книготорговцу.
— Книготорговцу! Действительно, эти люди — самые опасные шпионы! Ваш молодец, конечно же, решил подсунуть хозяину лавки подстрекательские сочинения! Всем известно, что парижские книготорговцы и издатели заигрывают с Испанией, чтобы снискать расположение инквизиции и тем самым уберечься от костра! — насмешливо произнес комиссар.
— Не надо язвить, Гастон, — серьезно сказал Луи. — Слишком многих книготорговцев приговорили к смерти и казнили на площади Мобер.
Улыбка сползла с лица комиссара.
— Так это было на площади Мобер?
— Да, мсье.
— Ну-ка, рассказывайте все, не упуская ни единой детали, — приказал он тоном, в котором от былой шутливости не осталось и следа.
Это уже говорил полицейский.
Когда Гофреди умолк, Гастон помотал головой, что выражало у него интерес и озадаченность.
— Ничто не доказывает, что этот человек хотел скрыть свой визит к книготорговцу, — сказал он, наконец.
— Почему же он прибег к подобной хитрости? — спросил Луи.
— Возможно, он действительно заметил, что Гофреди идет за ним по пятам, и перепугался. Знаете ли, Гофреди, я не хочу вас обидеть, но ваша внешность может внушать опасения. Если бы я был с вами не знаком и обнаружил, что вы меня преследуете, я бы сделал все возможное, чтобы избавиться от вас.
Гофреди от души рассмеялся, и Луи последовал его примеру.
— Такую возможность и в самом деле исключать нельзя.
— Есть также множество других, — продолжал Гастон. — Например, Шантлу мог зайти в этот двор, чтобы повидаться с другом, и, не застав его дома, вернулся назад по другой улице.
На сей раз Луи с сомнением поморщился.
— Кстати, а ты знаешь этого книготорговца? — спросил Гастон. — В конце концов, ведь именно ты ходишь по всем книжным лавкам и лучше других знаешь этих людей, не зря же тебе приходилось составлять для них всевозможные контракты и договоры.
В первые годы книгоиздательства книги печатались за счет авторов и выставлялись на продажу в торговых лавках. Их владельцы были всего лишь коммерсантами, и автор оставался собственником своего сочинения.
Но довольно быстро печатники, которые занимались изданием старых текстов, греческих и латинских, стали покупать новые у живых авторов. Тогда и начали составлять договоры у нотариусов. Долгое время это было специальностью Луи в отцовской конторе, ибо подобного рода контракты часто отличались большой сложностью.
Действительно, нельзя было опубликовать книгу, не испросив согласия Университета, иными словами, парижских духовных властей. Форма такого одобрения менялась со временем, и после установления о печатном деле, принятого в сентябре 1563 года, любую книгу во Франции можно было издать, лишь получив королевское разрешение, скрепленное большой печатью канцлера.
Эта апробация получила название королевской привилегии. С другой стороны, она в течение нескольких лет ограждала автора от воровства.
В установлении о печатном деле, принятом в январе 1629 года и называемом обычно Кодекс Мишо, были выработаны общие правила надзора за изданием книг. Канцлер назначал цензоров, которым предписывалось рассматривать все прошения о привилегии. Автор также должен был предъявить свое сочинение синдикам Печатни, многие из которых входили в грозное и таинственное сообщество — «Братство Индекса».
Преодолев эти препятствия и обретя королевскую привилегию, автор мог уступить ее посредством нотариального контракта издателю в обмен на заранее определенную сумму, размер которой зависел от репутации писателя. Естественно, если произведение имело успех у публики, все прибыли доставались издателю!
