— По еврейскому календарю это месяц нисан, когда празднуется Пейсах и приносятся жертвы в память исхода из Египта. Но вернемся к нашим чертежам. Верхняя правая рана на виске Ющинского — это литера «фхе», ее значение «рот» или «голос». Верхняя левая рана — «реш», то есть «голова»; далее «тау» — «грудь»; далее «шин» — «острое орудие». Сводим всю цепочку и расшифровываем фразу: «Человек был убит ударами острого орудия в голову и грудь как жертвенный телец Иеговы, кровь его пролита, тело — достояние Азазела».
— Кого, простите?
— Азазела, предводителя падших ангелов, — запросто пояснил Розанов. — Ритуалисты верят, что если тело жертвы спрячут в укромное место, например, в пещеру, за ним обязательно явится Азазел.
Морща лоб, прокурор вглядывался в значки на салфетке, а Розанов продолжал:
— При чем же, спросите вы, литера «фхе», то есть «голос» или «рот»? А вот при чем. Согласно книге «Зогар», дети приносятся в жертву с замкнутым ртом, как бессловесные животные.
Чаплинский недоуменно таращился на схемы. Кружки, линии, квадратные литеры напоминали ему зловещий лабиринт, в котором он безнадежно заплутал. «В голову и в грудь!» Именно так был убит Ющинский. Что за мистика? Простое совпадение или нет?
Принесли две рюмки очищенной и блины с икрой. Розанов выпил с удовольствием, Чаплинский машинально. Аппетитно причмокивая, Розанов занялся закуской. А в буфет уже входил Замысловский, сопровождаемый каким-то господином в темной паре.
— Так я и знал, что вы удерете. Рекомендую, — Замысловский представил прокурору своего спутника: — Василий Алексеевич Маклаков, старший брат черниговского губернатора, коего мы с вами встретили у министра юстиции. Мы с Василием Алексеевичем добрые знакомые, хотя имеем противоположные политические взгляды. Он состоит во фракции кадетов и является нашим противником, причем не только в Думе. Василий Алексеевич приглашен на киевский процесс защитником Бейлиса.
Прокурор поклонился, удивляясь непохожести родных братьев: губернатора в золотом мундире с манерами расшалившегося гимназиста и серьезного, неброско одетого человека с простым, немного скуластым лицом. Василий Маклаков, по всеобщему мнению, был одним из лучших ораторов России. Да, Щегловитов прав, на процессе придется жарко!
— Я ознакомился с обвинительным актом и должен заметить, что улики против Бейлиса очень слабые. Уверен, его оправдают, — заметил Маклаков.
— Ну и черт с ним, пусть оправдывают, — беззаботно отозвался Замысловский.
— Зачем же вы готовите процесс?
— Неужели вы думаете, что нам нужен какой-то Бейлис? Нам вот что нужно, — Замысловский показал на салфетку с каббалистическими значками. — Нам важно доказать ритуал!
Бразуль-Брушковский стоял на Крещатике перед входом в иллюзион «Корсо», лениво размышляя, стоит ли покупать билет. Афиша завлекала новой фильмой «Женщина в сорок лет» с участием артистов Венского императорского театра. Но репортер не верил рекламе, думая, что никогда синематограф Люмьеров не станет вровень с настоящим искусством, никогда черно-белые человечки на полотне не сравнятся с игрой актеров на сцене даже самого захудалого провинциального театра. Мимо афиши синематографа бойко процокали каблучками две миловидных курсистки, брюнетка и блондинка. Догнав шедшего впереди них пожилого господина, кудрявая как овечка блондинка обратилась к нему со словами:
— Pardon, monsieur. Вы профессор Оболонский?
— Чем могу служить? — галантно поклонился старик, в котором журналист тотчас же узнал декана медицинского факультета. — Вам угодно осведомиться насчет экзаменов на женских курсах?
— Нет, мне угодно дать вам пощечину, — сказала курсистка.
В воздухе мелькнула изящная ладошка в шелковой перчатке. Это уже становилось интересным. Бразуль выхватил из кармана блокнот и подбежал поближе.
— За что, сударыня? — изумился профессор, держась за щеку.
— За лживую экспертизу по делу Ющинского.
— Ах да!.. — старик смутился и опустил голову.
Между тем к месту происшествия уже спешил городовой, дежуривший у входа в синематограф.
— Составьте протокол, — потребовала брюнетка.
Ее подруга, нанесшая пощечину профессору, струсила, но старалась не подавать виду и гордо тряхнула кудряшками.
— Прошу вас, не надо протокола… это ни к чему, — кротко попросил городового Оболонский.
Пряча глаза, весь красный от стыда, декан бочком юркнул в сторону. Городовой, пожав плечами, удалился, уступив место журналисту. Бразуль галантно представился барышням.
— Ой, как хорошо! Корреспондент «Киевской мысли»! — восторженно всплеснули руками курсистки. — Обязательно напишите в газете, что мы возмущены позицией профессора Оболонского. Это просто ужас, что он выдумал! Кровавый навет! Бесчестный человек, полицейский наймит!
Когда Бразуль кончил записывать, белокурая курсистка спросила:
— Нельзя ли напечатать в газете мою карточку? У меня есть хорошая карточка.
