На войне нет правых и виноватых, нет вечных трусов или безбашенных героев. Есть только выжившие в аду или навсегда оставшиеся в чужих джунглях. И лишь один человек стоит на грани жизни и смерти, пытаясь дать последний шанс боевым товарищам. Вернуть к жизни, отвоевав еще один вздох, еще один удар сердца. Или навсегда закрыть глаза другу, прикрывшему спиной бойцов сводной бригады спецназа... Нескладный доктор, волею судеб заброшенный на чужую войну. Старина док...Всем не вернувшимся с полей сражений посвящается...
Моим однокурсникам, многие из которых вернулись в “цинках” с первой Чеченской, посвящается…
PS. Да, автор знает, что постскриптум пишется в конце, а не в начале. Но автор — вредный, и пишет так, как считает нужным. Нарушая каноны и вообще — безобразничая от души. Поэтому — PS/PPS пойдет первым, а уже затем — все остальное.
PPS. Автор представляет вашему вниманию серию рассказов про доктора. Обычного дядю-дока, которого судьбой забросило в спецназ, дерущийся на “чужой войне”.
Шурга плакал. Молча, скрипя зубами от невыносимой боли. Крупные слезы катились по щекам, пробираясь по небритому подбородку, и медленно капали на залитую кровью грудь. Смотреть, как плачет сто килограммовый десантник, было страшно.
Я проверил скальпель и скривился: не инструменты, а ржавое старье. Чем приходится работать! Это даже не вивисекция получается, а сплошное издевательство. Перебрал сменные лезвия, вздохнул, и продолжил тем, что было.
Истерзанное тело задергалось в привязных ремнях. Я поймал взбешенный взгляд, но решил промолчать. Прошлый разговор о философии закончился матерно и обещанием свернуть мне шею при первой же возможности. Поэтому я лучше продолжу экзекуцию молча, здоровее буду.
Простенький медблок пискнул, выполняя команду, и по трубкам потек поддерживающий раствор: анаболики, витамины, сложные наборы аминокислот. Подопытный должен продержаться до завтрашнего утра. Ночью, когда локальная блокада отойдет, парень будет рвать жилы, выламывая стальную решетку клетки, а от его криков оглохнут микрофоны. Но если повезет, утром я найду его полумертвым на полу камеры, а не холодное тело в морге на столе для вскрытия.
Закончив копаться в раскрытой ране, я подтянул швейный блок со жгутом эластана и начал накладывать аккуратные швы. На сегодня план выполнен. Уляпанный кровью фартук в приемник биоматериалов, перчатки и маску следом. Помыться и влить в себя дозу чего покрепче, чтобы ночью не вскакивать от наполненных чужими криками кошмаров.
Проверив крепления, я отер салфеткой залитое потом лицо молодого парня и направился к выходу. Через час, согласно процедуре, санитары добавят химии и вернут бедолагу на место. Но прежде чем я успел нажать на кнопку рядом с дверью, Шурга сипло выдохнул мне в спину:
— Док…
Я обернулся и встретился с осмысленным взглядом пациента. Да, здоровья у него не занимать, быстро оклемался.
— Док… Спасибо…
Кивнув в ответ, я ушел. Потому что не знал, что ему ответить… Еще одному солдату, вернувшемся с войны, где людей тратили не считая… И теперь мне приходится выковыривать из исполосованных шрамами тел боевые импланты, вошедшие в стадию отторжения, и пытаться спасти тех, кто добрался домой. С пять, или десятью шансами на восстановление. Продираясь скальпелем сквозь мешанину исковерканной плоти, не имя возможности отключить модифицированную нервную систему, без нормальных препаратов и инструментов в заштатной больнице на краю «цивилизованного мира».
Бывший военный доктор, похоронивший дома уже тысячи мальчишек.
Я встал под ледяные струи дождя и уткнулся лбом в потертый пластик стены. У Шурги шансы на выживание тридцать два и пять десятых процента. Два дня назад было двадцать девять. И я верю, что завтра утром он скривит в болезненной ухмылке рот и скажет:
— Ну что, док, продолжим?
И ради крошечного шанса дать ему возможность выйти от нас самому, а не выкатиться в крематорий, ради этих крошечных процентов я завтра снова встану к столу и буду перекраивать чужое тело. Потому что это моя работа. Кровавая работа…
Говорят, лежа на плахе отлично вспоминается прошедшая жизнь. Не знаю. У меня из прошлого перед глазами встал лишь образ нашего крошечного смотрового кабинета в пригородах Паффа. И раскрашенная молодая мымра, которая буравила гиперзвуковыми воплями мою не выспавшуюся тушку:
— А доктор Граунер всегда назначал мне антицеллюлитный массаж, когда я возвращалась с грязевых пляжей! Вы слышите, молодой человек?! Всегда!
Мдя. «Молодой человек», дожили… Хотя, при своих тридцати пяти, росте под метр девяносто и некоторой худобе я неплохо сохранился. Особенно после работы у муниципалов в латинских кварталах сутки через двое. Чуть-чуть помятый жизнью доктор, с трудом пытавшийся вспомнить, что же он такое пил вчера вечером на отпускных проводах доктора Граунера… Да что же она так орет!
— И после массажа, я всегда получала…
