Поздно вечером я сидел в узком кресле, а госпожа Шелара проверяла, как поживают мои восстановленные ребра. Я уже ковылял по отделению, опираясь на трость, мигрируя из одного бокса в другой. Несколько бывших «тяжелых» принципиально требовали, чтобы я присутствовал при ковырянии в их телах. Фраза «пусть док проконтролирует, он свой» – стала моим проклятием. Но я честно присутствовал при операциях, перевязках и любых мало-мальски серьезных манипуляциях, тихо иногда подсказывая хирургам, что и как можно сделать. Кто-то лишь кривился в мою сторону, но многие прислушивались. Все же опыт по восстановлению истерзанных войной тел у меня был приличным, да и военные импланты я знал куда лучше этих молодых парней со скальпелями в руках.
– Вы практически здоровы, господин Убер, – завотделением положила инструментарий в бокс для обработки и устало откинулась на спинку кресла. – Да, организм истощен, надо проходить восстановительную терапию, но повреждения мы залечили, теперь лишь покой и хорошее питание. Через месяц – на первичную медкомиссию, и она уже будет решать, стоит ли вас отправить домой, или оставить в войсках.
– Спасибо, – отозвался я, натягивая больничную пижаму.
– Извините, что лезу с вопросами, – осторожно спросила женщина с мелкой сеткой морщин вокруг усталых глаз. – Я полистала сопроводительные документы... Ведь вы – врач. И хороший врач. До момента, как начали работать в косметической клинике, успели побывать и в «неотложке», и на «скорой». Зачем вам это? Кровь, смерть?
Я посмотрел на темное окно, за которым начинал играть огнями ночной город и попытался ответить максимально честно, хотя бы себе:
– Не знаю... Когда меня забрали повесткой, выбора не было. Куда распределили, туда и пошел... А потом... Парни верят в меня. Они знают, что как бы ни было плохо, я постараюсь спасти их жизни. И спасаю... А если я уйду, это будет предательство. По отношению к людям, которые защищали меня ценой жизни. Кто верил мне и считает своим... Наверное, я больше всего на свете сейчас боюсь, что, проходя мимо ребят, увижу их презрение к дезертиру. Потому что они будут идти до конца, чтобы не случилось. И не поймут, если я брошу людей, которые нуждаются во мне...
– Но это не ваша война, – возразила мне мудрая женщина, повидавшая в жизни намного больше неприятностей, чем я мог бы себе представить.
– Это наша общая война, – услышала она мой ответ. – Всех и каждого. Кто-то убивает в джунглях других людей, провинившихся или цветом кожи, или названием компании, выплачивающей зарплату. А потом другие люди потом пытаются вправить мозги мальчишкам, спятившим от вседозволенности и развращенным простым решением любых вопросов. Эта отрава коснется всех на планете, если уже не коснулась. И как это остановить – я не знаю... И лишь пытаюсь выполнить свой долг, спасая жизни людей, с которыми меня свела присяга... Людей, которых газеты изображают тупоголовыми болванчиками, стреляющими налево и направо. Жестяными солдатиками, которых так легко сломать, уронив со стола на пол... Похоже, я доктор-самоделкин, который старается превратить жестяных солдатиков обратно в людей. Потому что мы вернемся домой, рано или поздно. И я хочу, чтобы вернулись Тибур и Самсон, ганга-братья и веселые латино, а не жестяные фигурки, променявшие душу на право нести смерть... Я очень это хочу...
* * *
Последний раз смерть укусила нас уже напоследок, когда большая часть пациентов перевелась в общие палаты. Стабильно «тяжелый» пожилой арт-наводчик из десанта, балагур-здоровяк, ушел тихо под утро. Его привезли еле живого вместе с остальными, лечили все время, но так и не смогли стабилизировать. Во время рейда мужик получил две очереди в живот, задавил сепсис убойными дозами препаратов и дотянул до эвакуации просто каким-то чудом. Но потом отказали почки и печень, их перезапускали несколько раз, но все без толку. Прооперированный на несколько раз кишечник постоянно расползался, шунты забивались сгустками отторгнутых тканей, и в конце-концов сердце просто остановилось. После часа реанимационных мероприятий врачи были вынуждены констатировать необратимые изменения в мозге и отключить аппаратуру.
Проводить погибшего среди домашних стен собрались все, кого опалило войной. Молча мы стояли рядом с печью крематория и смотрели, как пляшет жаркий огонь в крошечном окошке, пожирая друга и товарища. Мы потеряли очередную частичку души, получив лишь пустоту взамен. И молились за десантника, который шагнул на другую сторону, вслед за сотнями других. Пусть земля тебе будет пухом, а ветер подарит твоему пеплу веселую песню, брат. Мы не забудем тебя...
* * *
Я стоял у приоткрытого окна и дышал влажным воздухом, слушая дождливую капель на улице. Завтра меня ждала медицинская комиссия. Половину из ребят уже перебросили обратно на базу резерва, проходить курс реабилитационной подготовки перед возвращением в строевые части. В госпитале остались лишь по большей части комиссованные и вновь прибывшие раненные, вывезенные из зоны боев. Моя же судьба решалась завтра утром.