Доказательства вины. Белая ночь полностью

— Все меняется.

Рамирес не пошевелился, только понизил голос так, что даже я едва слышал его:

— Как ты думаешь, много ли уроков потребуется детям, чтобы усвоить все это?

Гнев снова начал закипать во мне.

— Одно дело — бой, — продолжал Рамирес. — А это что-то другое. Посмотри на них.

Я вдруг ощутил на себе тяжесть нескольких десятков взглядов. Повернувшись, я обнаружил, что курсанты, побелев от потрясения, молча смотрят на меня. Вид у них был перепуганный.

Я поборол досаду и гнев. Рамирес говорил дело. Разумеется, он говорил дело. Черт бы его побрал.

Я достал пистолет и разрядил в вурдалака.

— Dios! — снова прошептал Рамирес и покосился на меня. — Ни разу еще не видел тебя таким.

Руки и лицо начало щипать от ожогов. Солнце понемногу превращало Кэмп-Бубум в огромный противень.

— Каким?

— Ледяным, — произнес он, помолчав.

— Это блюдо только так и подают, — буркнул я. — Ледяным.

Ледяным.

Холод…

Я очнулся. Нью-Мехико куда-то исчезло. Вокруг царили темнота и холод. Такой лютый холод, что обжигал кожу. Грудь сдавливало.

Я находился в воде.

Грудь сводило болью. Я все-таки смог поднять голову и посмотреть вверх.

Солнце играло на обломках льда толщиной добрых восемь дюймов. Я вспомнил. Бой на борту «Жучка-плавунца». Вурдалаков. Озеро. Лед треснул, и я провалился в воду.

Вода была мутная, и я заметил проплывавшего мимо вурдалака, когда он оказался на расстоянии вытянутой руки от меня. Он плыл по-крокодильи, расположив руки по швам, и, увидев меня, отвернул в сторону.

Никогда больше.

Я выбросил вперед руку и схватил его за пояс джинсов. Он ударился в панику, замолотил ногами и нырнул глубже, в холод и темноту, в надежде, что я испугаюсь и отпущу его.

Умом я понимал, что мне надо вздохнуть и что я начинаю уже терять сознание. Я отмахнулся от этого как от несущественного. Этот вурдалак уже никому не причинит вреда. Никогда больше, даже если мне придется для этого умереть. В глазах начинало темнеть.

И тут в воде возникла еще одна неясная фигура. Она приблизилась, и я разглядел Томаса — голого по пояс, с ножом в зубах. Он устремился к вурдалаку, который в ужасе извивался с такой силой, что мои слабеющие пальцы отпустили пояс.

Я безвольно болтался в воде. Что-то холодное обвилось вокруг моего правого запястья. Свет сделался ярче, ярче — до боли в глазах.

А затем мое лицо вдруг вынырнуло из ледяной воды, и я из последних сил глотнул воздуха. Чья-то рука поддержала меня за подбородок, а потом меня потянули куда-то в сторону. Элейн. Прикосновение ее кожи к моей я ни с чем не спутаю.

Мы вынырнули на поверхность, она перевела дух и повлекла меня в сторону причала. С помощью Оливии и остальных женщин Элейн вытащила меня из воды. Я лежал на боку, жадно глотая воздух. Меня колотил озноб. Мир понемногу обретал привычные очертания, но я слишком устал, чтобы реагировать на это.

Не знаю, сколько времени прошло, но, когда вернулся и выбрался из воды Томас, сирены раздавались уже довольно близко.

— Уходим, — скомандовал Томас. — Он может идти? Он не ранен?

— Нет, — откликнулась Элейн. — Должно быть, это шок. Не знаю точно. Наверное, ударился головой обо что-нибудь.

— Нельзя здесь оставаться, — сказал Томас.

Я почувствовал, как он поднимает меня и закидывает на плечо. Он сделал это настолько осторожно и мягко, насколько вообще возможно.

— Верно, — согласилась Элейн. — Идем. Так, всем держаться вместе и не отставать.

Я ощутил, что меня несут. Голова болела. Еще как болела!

— Я здесь, — шепнул Томас мне на ухо. — Все в порядке, Гарри. Все в безопасности. Мы вывели всех. И я держу тебя.

Что ж, если брат говорит мне так, мне этого достаточно.

Я закрыл глаза и перестал пытаться следить за происходящим.

Меня разбудило прикосновение очень теплых, очень нежных пальцев. Голова болела даже сильнее, чем после плюхи, полученной от Коула накануне вечером, если такое вообще возможно. Я не хотел приходить в сознание, не хотел проверять, может ли голова болеть еще сильнее.

Но эти мягкие, теплые, несомненно женские, пальцы продолжали настойчиво трогать меня, и понемногу боль начала спадать. Это имело обычное последствие: когда боль уходит, ее отсутствие сравнимо почти с действием наркотика.

Но в этих прикосновениях было кое-что еще. Я испытывал от них почти первобытное наслаждение. И от мысли о том, что кто-то близкий хочет касаться меня. Прикосновение человеческой руки вообще дарит ощущение безопасности, подтверждая на самом глубоком, рефлекторном уровне, что кто-то рядом, кто-то заботится о тебе.

Похоже, в последнее время меня касались очень редко.

— Черт подери, Лаш, — пробормотал я. — Я же просил тебя не делать этого.

Пальцы на мгновение замерли.

— О чем это ты, Гарри? — спросил голос Элейн.

Я заморгал и открыл глаза.

Я лежал на кровати в полутемном гостиничном номере. Панели потолка потемнели от возраста и протечек. Меблировка оказалась под стать потолку: нехитрая, недорогая, обшарпанная от долгого использования.