— Вы еще и в сознании? — надо мной склонился Петров, весь в крови. — Не волнуйтесь, вам сейчас помогут. Врачи уже едут. Хотя, если честно, я думал, что все, можно не торопиться.
Прищуриваюсь. Усатое окровавленное лицо Ганса Гросса, бледного от потери крови, раскрытый чемоданчик в руках Дзержинского, а реутовский участковый рассказывает что-то про лечение шоковых состояний в Советской армии. Вроде.
Не знаю. Не могу сосредоточиться. Больно.
Дышать тоже больно. Мне пробили легкое? Или нет?
— Василий, не надо разговаривать. Вам еще лечиться и показания давать.
Ганс не прав: я чувствую, что сказать надо. Хотя бы два слова. Кажется, я видел или слышал… что-то. Не могу вспомнить, почему это важно, боль мешает сосредоточиться.
Но важно.
— Он… вернется…
Евгений Петрович не ожидал от дня, начавшегося с того, что Приблудный стрелял в Ильфа, ничего хорошего. Это у Или, вопреки его обычному скепсису, остались какие-то иллюзии. Женя помнил, как тот сидел на берегу Яузы, весь мокрый, и, близоруко щурясь, рассказывал, что «все наконец-то закончилось, и никаких больше маньяков, Распутина и Приблудного». Как же!
Омерзительное продолжение не заставило себя ждать. Женя опознал в помощнике Ганса, Васильченко, того типа, который пытался его душить. Усатый криминалист, может, и попытался бы арестовать маньяка, а Петров тогда просто сидел, вцепившись в соавтора, и думал, что сейчас должна сбыться их с Ильфом давняя мечта «умереть в один день, чтобы никому не пришлось присутствовать на собственных похоронах». Каким-то чудом Иле удалось отболтаться и развеять подозрения бедолаги Васильченко, но Петров после этого уже ничему не удивлялся и воспринимал дальнейшее с философским спокойствием.
Васильченко убежал, Ваньку Приблудного, которого хотелось то пожалеть, то прибить, сдали в ближайшее отделение милиции — выяснилось, что Ганс договорился об этом заранее — а Ильфа отвезли в приемный покой на обследование. Иван Федорович, участковый из Реутово, нервничал и звонил Гансу, и тот, кажется, вел себя странно.
— Он даже не удивился, когда я рассказал про Васильченко, — с недоумением сказал участковый, поговорив с Гансом по таксофону. — Попросил завезти документы к нему на работу, и все. Давайте съездим, а потом я отвезу вас домой.
Женя пожал плечами. Ехать к себе через пол-Москвы не хотелось, да и что было делать дома? Он знал, что все равно не сможет отдохнуть, потому, что будет переживать насчет Ильфа. С ним, кажется, не было ничего страшного, кроме синяков и ушибов, но…
— Я с удовольствием останусь и помогу вам или Гансу, — твердо сказал Петров. — Что он сказал? Отвезти документы? Ну, пойдемте. А нас вообще пропустят? Он же на Петровке, 38 сидит.
— Пропустят, — пожал плечами Иван Федорович. — Мне сделали пропуск. Ганс позаботился.
Они сели в машину. Участковый сунул руку в бардачок — проверить, на месте ли пропуск — и Петров в очередной раз подумал, что на фоне подобной предусмотрительности сегодняшнее безразличие Ганса Гросса выглядит особенно странно.
