Физиологический эскиз английской школы, ТеккереяПереводчик неизвестен (1852)
Нѣтъ никакой надобности говорить, какимъ образомъ сдѣлался я въ пансіонѣ доктора Бирча его помощникомъ, учителемъ французскаго языка, рисованья и игры на флейтѣ. Ужь вѣрно не безъ причины промѣнялъ я свою прежнюю квартиру близь Лондона и прекрасное общество на конторку помощника содержателя старой школы въ Родвель-Реджисѣ. Я думаю, что мѣсто помощника за столомъ доктора, вставанье въ пять часовъ утра, прогулки по полямъ съ мальчиками (которые всегда затѣвали со мной какія нибудь продѣлки и никакъ не хотѣли понять моего важнаго и отвѣтственнаго значенія въ школѣ), грубость миссъ Бирчъ, суровая благосклонность Джека Бирча и покровительство стараго доктора, — я думаю, что все это немногимъ показалось бы пріятнымъ и что это покровительство и эти обѣды иногда было бы очень трудно и не мнѣ проглатывать. Какъ бы то ни было, только я теперь избавился отъ этой должности и надѣюсь, что докторъ Бирчъ нашелъ себѣ гораздо лучшаго помощника.
Джекъ Бирчъ, воспитанникъ оксфордскаго университета, былъ партнёромъ своего отца и занималъ нѣкоторые классы. О познаніяхъ его въ греческомъ языкѣ я не могу сказать ничего, но на латинскомъ языкѣ я ловилъ его безпрестанно. Это былъ самый забавный фанфаронъ (въ особенности онъ важничалъ передъ кузиною миссъ Раби, которая жила съ докторомъ), самый надутый и пустой франтикъ, какого я когда либо видалъ. Бѣлый его галстухъ какъ будто постоянно душилъ его; онъ безпрестанно его поправлялъ и смотрѣлъ на насъ (то есть на меня и на моего товарища Принса), изъ за этой накрахмаленной ограды, съ такимъ видомъ, какъ будто мы были лакеи. Онъ не слишкомъ много трудился въ классахъ и употреблялъ свое время на письма къ родителямъ воспитанниковъ и на сочиненіе наставленій, которыя онъ читалъ дѣтямъ.
Настоящій учитель былъ Принсъ, также изъ Оксфордскаго университета, — худощавый, высокій и ученый человѣкъ, напичканный безполезными свѣдѣніями въ греческомъ языкѣ и древностяхъ, необыкновенно кроткій къ маленькимъ дѣтямъ, безжалостный къ шалунамъ и фанфаронамъ, уважаемый всѣми за честность, за ученость, за мужественный характеръ, за умѣнье владѣть собою, что всѣ видѣли и признавали. Джекъ Бирчъ никогда не могъ смотрѣть ему прямо въ глаза. Старая миссъ Зоя никогда не смѣла съ нимъ любезничать. Миссъ Флора называла его лучшимъ человѣкомъ изъ всѣхъ близорукихъ. Миссъ Раби говорила, что боится его. Бѣдный старикашка Принсъ! сколько пріятныхъ ночей провели мы вмѣстѣ, куря въ докторовой гардеробной, куда мы удалялись, когда мальчики ложились спать и наши дневныя заботы оканчивались!
Послѣ того, какъ Джекъ Бирчъ получилъ въ Оксфордѣ ученую степень — процедура, стоившая ему величайшаго труда — школа, называвшаяся прежде просто «школою Бирча», или «пансіономъ доктора Бирча», вдругъ сдѣлалась «Родвель-Реджисскою Коллегіею Архіепископа Вигсби». Старая синяя вывѣска съ золотыми буквами была снята, и ее съ этого времени употребляли на починку голубятни. Бирчъ отдѣлалъ большую классную комнату въ готическомъ вкусѣ, съ статуэтками, и поставилъ посреди школы бюстъ архіепископа Вигсби. Онъ нарядилъ шесть старшихъ воспитанниковъ въ шляпы и мантіи, которыя производили большой эффектъ, когда мальчики рыскали по городскимъ улицамъ, но, безъ сомнѣнія, озлобили не одного лодочника, передразнивая его парусъ. Страсть къ академическимъ костюмамъ и постановленіямъ до того овладѣла малымъ, что онъ и меня пытался облечь въ мантію, съ красными кистями и бахрамою, но я рѣшительно этому воспротивился и сказалъ, что учитель чистописаиія не нуждается въ такомъ отличіи.
Какъ же это я позабылъ о самомъ докторѣ? Но что о немъ сказать? Ну, у него была широкая мантія, торжественный видъ, громкій голосъ и важные пріемы въ обращеніи съ родителями воспитанниковъ, которыхъ онъ принималъ въ кабинетѣ, окруженный со всѣхъ сторонъ прекрасно переплетенными книгами. Книги дѣйствовали сильно на умы нѣкоторыхъ его посѣтителей и въ особенности посѣтительницъ. «Вотъ докторъ — думали они, — такъ докторъ!» Но, впрочемъ, онъ никогда не читалъ своихъ книгъ, да и не раскрывалъ ни одной, кромѣ той, въ которую онъ клалъ свои воротнички, да еще другой, подъ заглавіемъ: Dugdаle's Моnastіcоn, которая походила только съ виду на толстый томъ, а въ самомъ дѣлѣ была ящикъ съ миндальными пирожками и бутылкою портвейна. Онъ читалъ классиковъ съ переводомъ, который на школьномъ языкѣ назывался «яслями».
Ученики играли съ нимъ безсовѣстно, когда онъ спрашивалъ у нихъ граматическія формы. Старые шалуны нарочно приходили иногда къ нему въ кабинетъ съ просьбою объяснить имъ какое нибудь трудное мѣсто въ Геродотѣ или въ Ѳукидидѣ. Бѣдный докторъ въ такихъ случаяхъ откладывалъ на нѣкоторое время объясненіе и прибѣгалъ къ помощи Принса или искалъ смысла въ «яслахъ».
Комната, въ которой наказывали за ученическія прегрѣшенія, находилась въ личномъ его завѣдываніи: онъ находилъ, что сынъ его черезчуръ строгъ. Докторъ одаренъ былъ страшными бровями и толстымъ голосомъ, но плачъ его не пугалъ никого.
