Благодарность: Александру Немировскому, без которого бы никогда…
Душа моя не совсем здорова, но безумие мое — не из самых страшных. Многие убивали друг друга, убивают и сейчас… По сравнению с ними — я нормален… Я увидел Церковь и мир. Церковь бывала безумной здесь, на земле… Но все же именно мы при мире — как санитары при больных.
Воскресенье — благословенный день: к нам нисходит Доктор Блютгейер. В это утро я стараюсь встать рано, чтобы не спешить, сломя голову, к Исцеленью. Не осквернив рот вкусом обыкновенной пищи, я надеваю лучшую одежду и вынимаю из чехла ловцовские вилы. Перед тем, как выйти за ворота, я долго стою перед зеркалом, тяжёлым взглядом изгоняя из облика моего отражения несобранность и несолидность. Сегодня серьёзный день.
Я выхожу во двор и открываю ворота. На обочине меня ждёт выкрашенный в белый цвет плоский камень. Я глубоко вздыхаю. Неделя завершена. Почти счастливый, я преклоняю колени.
В эти воскресные утра ко мне приходят воспоминания, и я не гоню их прочь, если они не особенно нечестивы. Прошло уже так много лет, а я всё вижу незримыми глазами памяти тот светлый день и час, когда по нашей улице впервые прошёл Доктор Блютгейер. Порой мне кажется, что с этого начинаются мои сознательные воспоминания. Я стою на обочине, в толпе, полный бурлящей детской радости, и отец придерживает меня сзади за плечи. Моя рука сжимает влажную ладошку Риты, а Рита крутит головой, и передо мной в воздухе пляшут её тугие золотые косы… Её веснушки, кажется, смеются, слюна у меня во рту от волнения вязка, а вокруг шумят радостные трещотки, без удержу звенят бубенцы, синие хоругви развеваются под облаками… Взрослые руки куда-то деваются с моих плеч, и нестройные ряды горожан взрываются внезапным песнопением. По улице, сплошь устланной цветами, прямо к нам идёт Доктор Блютгейер, и в небесах невидимые хоры поют.
По субботам он трудится, не покладая рук. Женщины приносят Доброму Доктору хлеб, обыкновенный свежий хлеб, а в воскресное утро Доктор Блютгейер, облачённый в сияющий белый халат, торжественно нисходит по больничным ступеням в город. И город замирает в священном трепете со всеми своими причудливыми огородами и садами и домиками из жёлтого кирпича. Мы улыбаемся сквозь радостные слёзы, стоя на коленях вдоль улиц в ливень, мороз или зной. Помощники несут за Доктором полные корзины, и, в трепете закрыв глаза, мы открываем рты, чтобы принять из его душистых, в белых перчатках рук спасение от наихудшей из бед. Доктор Блютгейер, единственный истинный Исцелитель, превращает испечённый нашими жёнами хлеб — вода, дрожжи, мука — в лекарство от хада.
Доктор Блютгейер обьяснил нам, что такое хад. У нас в городе часто рассказывают легенду о том, как Доктор, которого тогда ещё никто не знал, пришёл в город пешком, и такое чудесное, такое благостное у него было лицо, что те, кто встретился ему на пути, тут же последовали за ним, позвав с собой всех своих домочадцев. Некоторые дряхлые старики вспоминают, что это было немного иначе: будто ходили какие-то страхи и слухи о страхах, а люди вокруг бесились и мерли от хада. Я был тогда младенцем на материнской груди и теперь помню то, что случилось значительно позже, но порою мне кажется, что и во мне живёт эхо тех безысходных, жутких дней и лет. То безрадостное время под владычеством хада и посеяло зерно сомнений, которые терзают меня в воскресные утра… Но время хада прошло. Посланцы Доброго Доктора подготовили город к его Приходу. Они обходили трактиры, улицы и переулки и выкрикивали, говорили, шептали на ухо каждому, кто хотел слушать, эту благую весть: бояться больше не надо, хад побеждён, в город идёт Доктор Блютгейер…
Сейчас я понял, что и сам не помню, как именно Доктор убедил нас в возможности Исцеления. Да и был я тогда очень мал. Но он нас убедил. А теперь — теперь мы уже не нуждаемся в убеждении. Теперь мы
