Вот еще порция на подходе. Старик отлил, закончил. Аккуратно стряхнул последние капли. Крякнул, застегнул штаны. Огляделся.
Вокруг поднимался лес. Самый грибной, смешанный.
— Красота-то какая! — сказал он. С наслаждением вдохнул влажный, пронизанный мощными запахами травы и леса, тонкими грибными нитями воздух.
Он вдохнул полной грудью запах леса и сырой грибной аромат. Слева мелькнуло рыжее пятно. Лисички, что ли?
Он посмотрел, повернул голову. Что это?
Трубачев прищурился, потер глаза. Зрение уже далеко не то, что было в молодости. Ох, не то. Подслеповатый орел, как его иронично обзывала бабка. Да, что-то рыжее. А за ним возвышенность.
Он пошел, под кирзовыми сапогами ломались тонкие сухие веточки.
Остановился, удивленно крякнул.
Кажется, это блиндаж времен войны. Нет, скорее дот. Вросший в землю почти по узкие смотровые отверстия. Часть стены, видимо, достроили позже. Он увидел кирпичную кладку вокруг железной двери. Дверь была некогда выкрашена голубой краской, кривая надпись гласила: «НЕ ВХОДИТЬ. ОПАСНО!» Кирпич отсырел и, видимо, оказался плохого качества. Коробов видел сколы, они яркими пятнами выделялись на темно-красном фоне. На земле лежали мелкие оранжевые осколки. «Вот и мое пятно», — подумал Трубачев. Может, кто-то пытался открыть дверь? Изнутри, что ли?
— Эй, — позвал он. И почувствовал себя глупо. Кого он зовет? Фашистов времен войны? Или наших советских солдат? Кто тут может быть?
В дверь упиралась старая береза. Отслоившаяся кора, ветки, которые никто не потрудился срубить. Дерево упало во время грозы, а потом его подтащили сюда. Трубачев покачал головой.
Видимо, дверь дота подперли, чтобы любопытные грибники не лазили внутрь, рискуя сломать себе шею… или подорваться на каком-нибудь ржавом снаряде.
«А что если там действительно кто-то есть? — подумал Трубачев. — Да ну, ерунда».
— Эй! — позвал он на всякий случай. — Есть кто-нибудь?
Действительно, получилось глупо. Он пошел вдоль стены дота. Что, еще раз попробовать?
— Эй! Есть кто?!
Тишина. Только ветер налетел и зашумел в кронах. Земля здесь после ночного дождя еще была влажная.
Трубачев снова посмотрел на дверь. Если отодвинуть березу, то можно попробовать открыть дверь. А зачем?
«Совсем старый с катушек съехал», — сказала бы жена.
Смутное беспокойство в груди не утихало, тревожило. Трубачев оглядел дверь. Ее ставили на свежую кладку, причем каменщик был явно неопытный. Или работал спустя рукава, с бодуна. Кто ж так раствор кладет? Трубачев покачал головой. Ладно.
Он в последний раз посмотрел на дот, повернулся и неторопливо пошел к машине. Пора домой, бабка ждет. Влажная земля пружинила под сапогами. Хрустнула веточка.
Трубачев дошел до машины — желтого «жигуля», сел в машину и уехал.
Если бы Нина закричала, он бы ее услышал — потому что был всего в нескольких метрах от бункера.
Нина не кричала. Она спала. В последние дни (недели?) она все меньше двигалась, все больше лежала и дремала на своем жестком ложе.
Она попыталась потереть лицо, но пальцы не слушались.
Казалось, не будь на них кожи и кусочков грязного лейкопластыря — они просто не выдержали бы и рассыпались на миллион крошечных осколков.
Руки ее были ледяными, словно кусок льда в морозилке.
Это было настолько странно и непривычно, что она снова заплакала.
И стала тереть лицо, пока не размазала соль до самых глаз, а слезы больше не капали. «Потому что замерзли».
Потом она услышала плач. Нина медленно повернулась, не веря…
Призрак плакал.
В Пещере.
Она вспомнила тот день, когда ей позвонила подруга. Она была в слезах, потому что закрутила роман с начальником и потеряла работу.
Проклятье…
— Слышала, в «Газпромнефть» требуются секретари? Хочешь попробовать? — спросила она… Что? Сначала Нина решила, что подруга издевается. С ее-то высшим филологическим — и в простые секретари?
Через полгода она уже работала в дочке «Газпрома».
А еще через полгода ее повысили до менеджера.
Потом еще один скачок…
И еще…
Скоро в ее подчинении было семь девушек и сорок два сотрудника. Потом, однажды, на корпоративе, они случайно пересеклись с другой компанией. Отмечавшей чей-то день рождения.
Так она познакомилась со Свечниковым.
Призрак плакал. Она его утешала.
В темноте, под звездным небом. А дождь все шел и шел. Она гладила его холодное гладкое тело, а потом…
Она почувствовала на губах его вкус — соленый, горький…
И вспомнила то, чего никогда уже не будет…
Она вспомнила их первую ночь.
Он обнимал ее на балконе.
Был теплый летний вечер.
На небе появлялись первые звезды.
Было очень тихо — ни ветерка.
Только вода тихо плескалась в фонтане внизу.
— Не плачь, — сказал ей голос.
И она снова вспомнила о теле, которого у нее давно уже не было и которое скоро вернется, несмотря на то, что она давно уже ничего не чувствует…
Нина проснулась в холодных объятиях призрака.
В комнате было темно.
На улице был вечер.
— Так всегда, — сказала она себе. — Наступает ночь, а я не сплю.
Он промолчал и, прижавшись к ней, уснул.
