«… Елисеев жил среди туарегов, как Алеко среди цыган.Он сидел с ними у вечерних костров, ел асинко – вкусную кашу, ел мясо, жаренное на углях и приправленное ароматными травами, пил кислое молоко. Он спал в шатрах туарегов и ездил с ними охотиться на страусов.Диву давался Елисеев, когда туарег, даже не склоняясь с седла, по едва приметному, заметенному песком следу определял, сколько верблюдов прошло здесь, тяжела или легка их ноша, спешат погонщики или нет. Диву давался, наблюдая, как туарег рассчитывал направление в пустыне по виду дюн, по полету птицы, по движению облаков… Глаза у туарегов были поистине орлиные. Ибо как иначе назвать глаза, которые за версту отыскивают среди песков тушканчика? И обоняние у туарегов было тончайшее. Ибо как иначе назвать обоняние людей, за версту слышащих запах трав? Прибавьте неутомимость, равную неутомимости перелетных птиц, и твердость мускулов, равную страусовой, и честность, не позволяющую туарегу, хоть помирай он с голоду, тронуть чужую провизию и воду, и нерушимую верность данному слову – и вот вам кочевник Сахары. …»
В апреле 1883 года «Принцесса Фатима», эдакая грязнуля с ржавой трубой, положила якорь поблизости от кораллового рифа, за которым скучно белел африканский городишко Эль-Кусейр.
Капитан Уго Марчеллини сел в шлюпку и отправился на берег узнать, много ли набралось пассажиров и нет ли почты из Суэца от судовладельцев.
В Эль-Кусейр только что пришел большой караван с богомольцами, и они – арабы, суданцы, нубийцы – толпились у берега, радостно указывая друг другу на пароход, отдувавшийся там, за коралловым рифом. Богомольцы почтительно расступались перед капитаном, он двигался сквозь толпу, чуточку прихрамывая, ни на кого не глядя, с выражением застарелой тоски на длинном лице, и думал, что нынче же, приняв паломников, снимется с якоря.
Вдруг кто-то окликнул капитана. Марчеллини оглянулся. Перед ним был человек лет двадцати пяти, с рыжеватой молодой бородкой и серыми смеющимися глазами. Марчеллини знал всех здешних европейцев, но этого не знал.
– Доктор Елисеев. Из России.
– Из России? – Марчеллини приподнял одну бровь. – Здравствуйте, синьор доктор. Какими судьбами?
Елисеев отвечал, что путешествует по Африке, был в Александрии, плавал вверх по Нилу, потом прошел с караваном аравийские пески, а теперь просит место на борту «Принцессы Фатимы».
– Место? – Марчеллини приподнял вторую бровь, отчего его длинное лицо показалось Елисееву еще длиннее. – Сделайте милость, доктор. Но… какой курс вы держите, прошу прощения?
– Держу в море, – весело сказал Елисеев. – Хочу увидеть, какое оно, Красное море.
Кто-кто, а Марчеллини знал это проклятое море, и веселый тон доктора неприятно задел капитана.
– Хотите видеть Красное море? – Уго потер ладонью колючую худую щеку. – Отлично, синьор доктор, вы увидите Красное море. – Это прозвучало почти угрожающе.
В тот же день корабельная шлюпка доставила нз борт «Принцессы Фатимы» Александра Васильевича Елисеева, его небольшой багаж и неизменную дорожную аптечку.
К вечеру на пароход повалили богомольцы. Великие тяготы снесли они, прежде чем добрались в маленький приморский Эль-Кусейр. Неделями шли, месяцами. Где вплавь, где вброд переправлялись через реки. Брели в лесах, брели пустынями. Все вытерпели ради того, чтобы сесть на пароход, переплыть Красное море и ступить на берег Аравии. В Аравии, в порту Джидда, начинался караванный путь, путь в Мекку.
Босые, в изодранных одеждах, изможденные, поднимались они, перебирая четки, на палубу «Принцессы Фатимы»: жители нильских побережий, суданские охотники, обитатели сахарских оазисов, алжирские горцы.
Когда небо и море померкли, последние лодки вернулись в Эль-Кусейр, «Принцесса» вспугнула винтом акул, и рейс начался.
Ночь пришла душная, море светилось, как гнилушка. Елисеев, утомившийся за день, решил соснуть. Он спустился в каюту, но в каюте было как в парилке. Елисеев задохнулся, выругался и поспешил наверх.
Богомольцы уже разлеглись вповалку на палубе. «Принцесса» пыхтела и переваливалась на волне. Капитан Марчеллини лунатиком шатался по баку.
– Доброй ночи, – вяло сказал Марчеллини.
– Да уж до-о-обрая, – протянул Елисеев. – Я понял, капитан, состояние курицы, из которой приготовляют бульон.
– А ведь это только апрель, – все так же вяло заметил Марчеллини.
– Воображаю, каково летом.
Они стали прохаживаться рядом.
– Впервые в Африке?
– Вторично, капитан.
– О! Когда же успели?
– Два года назад приезжал, студентом. Был в Александрии, в Каире.
– Вы богаты?
– Как церковная мышь, – рассмеялся Елисеев.
– Жаждете приключений?
– И да, и нет.
– Как прикажете понимать?
– Долго толковать, капитан.
– А куда спешить? Клянусь мадонной, не уснете.
– И так будет?
– Пока не привыкнете.
– Скоро ли привыкну, капитан?
– Я привыкаю десять лет…
– Что ж вас удерживает?
Марчеллини нехотя ответил:
– Об этом долго рассказывать.
Елисеев возразил его же словами:
– А куда спешить?
– Э! – крякнул Марчеллини. – Ловлю вас на слове. Спешить действительно некуда. Уснем под утро… Знаете, доктор, давайте-ка сперва вашу историю, потом – мою. Впрочем, в моей нет ничего любопытного.
– Да и моя, – улыбнулся Елисеев, – отнюдь не «Тысяча и одна ночь».
– Э! – сказал Марчеллини.
Елисееву нередко приходилось рассказывать о себе всякого рода попутчикам, но рассказ его всегда отличался краткостью, пожалуй чрезмерной. На упреки в лаконизме, присущем скорее военному человеку, чем медику, он отшучивался: во-первых, говорил, жизнь его недолга, ибо родился он в 1858 году, а во-вторых, краткость речи должна быть ему присуща, ибо он не просто лекарь, а военный лекарь.
