Гарин не успел ответить, как музыка вдруг прекратилась. И раздался протяжный переливчатый звук. Он вызвал у пляшущей толпы вопль восторга. Все тут же притихли. Только пламя костра ревело и трещало.
– Братья и сёстры! – раздался усиленный динамиками голос Анархии. – Болезнь и слабость. Испытание и муки. Страдание и боль. Терпение и сосредоточие. Превозмогание и преодоление. Выздоровление и преображение. Возвращение и успокоение. Сила и радость. Здесь и теперь.
– Здесь и теперь! – повторила толпа.
– Внешняя дисгармония. Внешнее несовершенство. Внешнее напряжение. Внешнее безразличие. Внешние угрозы. Здесь и теперь.
– Здесь и теперь!
– Внутренний путь. Внутренний мир. Внутренняя сила. Внутренняя радость. Здесь и теперь.
– Здесь и теперь!
– Наша жизнь. Наша свобода. Наше братство. Наше единство. Здесь и теперь!
– Здесь и теперь!
Анархия смолкла. Толпа молодёжи замерла вокруг костра.
И ожил голос Анархии:
– Наша любовь. Здесь и теперь.
– Здесь и теперь!!! – заревела толпа.
Все пришли в движение, бросились ближе к костру, образуя плотный круг. Он стал разделяться на два круга, один внутри другого. Молодые люди принялись быстро раздеваться. Из сияющего золотого шатра две обнажённые девушки вынесли на беломраморной доске Анархию, внесли в промежуток между кругами и медленно двинулись по этому промежутку. Чёрная, лоснящаяся от света пламени Анархия стояла на доске, положив левую руку на грудь, а правую на чресла, запрокинув красивую голову. Полные губы её были приоткрыты, а глаза закрылись. Доску опустили на уровень гениталий стоящих. По молодым телам, освещённым сполохами костра, пошли конвульсии. Все принялись ожесточённо мастурбировать. Раздались мужские стоны, женские всхлипы и вскрики. И не успела мраморная доска с Анархией завершить круг, как первая сперма брызнула на белый мрамор и тёмное тело. Вскрики, стоны и причитания слились с рёвом пламени. Гарин заметил в круге Анания на инвалидной коляске; его подружка мастурбировала ему.
Анархию пронесли по кругу три раза. Облитая спермой, как глазурью, на мраморной заблестевшей доске она торжественно отправилась в свой золотой шатёр.
Круг стал разваливаться, рассыпаться. Молодые люди падали в изнеможении на землю.
Гарин и Маша сидели на кане, заворожённые произошедшим.
Первым стряхнул оцепенение Гарин.
– Анархия анархии рознь, – сурово произнёс он.
– Теперь ясно, зачем им колючая проволока… – прошептала Маша и взяла руку Гарина.
Они повернулись, глаза их встретились – чёрные, как маслины, Машины и серовато-карие, за стёклами пенсне, Гарина. Он взял её руку.
– Доктор, примете меня без очереди? – скривила губы Маша.
Быстро и бурно насладившись друг другом, Маша и Гарин лежали на широком, толстом, набитом пахучим сеном матрасе. В гостевой зоне с двадцатью деревянными клетушками им отвели лучшую – с двумя плетёными креслами, платяной вешалкой, грубым столом и даже картиной на дощатой стене: блюдо с необычными по форме и цвету фруктами.
Гарин курил, Маша лежала, прижавшись к нему.
– Нет, я вряд ли засну сегодня… – Она села по-турецки.
– После увиденного?
– Да! Как она сказала: сладкая анархия?
– Сладкая. Такую и нужно охранять с пулемётами.
– Когда богиню проносили, я слышала запах коллективной спермы.
– Так пахнет их анархия.
– Это прекрасный запах! Лучше, чем запах крови. Давайте ещё выпьем?
– Можно. – Он выпустил дым в своём паровозном стиле.
Маша дотянулась до стола с кувшином самогона, наполнила две глиняных плошки. Выпили.
– Удивительно, что они даже ничего не слыхали про войну. – Маша поставила пустую плошку Гарину на живот.
– Они не знают.
– Счастливые! – рассмеялась Маша. – Нет, послушайте, Гарин, а ядерный взрыв?
– Здесь это был просто сильный гром. Да ещё утром. Не обратили внимания.
– А что же они… – начала было Маша, но вдруг в соседних клетях послышались голоса.
Туда вошли одновременно и сразу бурно приступили к делу. Слышно было абсолютно всё. В левой комнатке оказалась Ольга с каким-то парнем, тараторящим на непонятном языке. В правой страстно-виновато забормотал по-французски знакомый голос:
– Je t'en prie simplement, cheri, vas-y doucement, tout doucement[26]…
В левой сразу ритмично захрустел соломенный матрас.
– Боюсь, что большинство из наших уже стали сладкими анархистами, – произнёс Гарин с нарочито грозно-плаксивым выражением лица.
Маша засмеялась в его плечо.
– Плесните-ка, Маша, ещё, – попросил он шёпотом.
Маша исполнила. Они выпили.
Она прижалась, зашептала в ухо:
– Вы мне хотели рассказать про метель.
– Как я ехал в Долгое?
– Да.
– Там особенно нечего рассказывать. Я не доехал, никого не привил. Ноги потерял. Зато стал другим человеком.
– Совсем другим?
– Другим.
– А каким были раньше?
– Серым колпаком.
– Не верю.
– Я сам не верю, что был серым колпаком, – всё так же грозно-плаксиво пробасил он.
Новый приступ хохота овладел Машей. Она смеялась, зажимая рот. Отсмеявшись, повалилась на спину:
– Слушайте… я так опьянела… тысячу лет не пила самогона… серый колпак… почему это плохо? Это красиво… и чисто…
В левой клети на фоне ритмичного хруста соломы раздался звучный шлепок:
