Они шли по чистой мостовой под кронами лип в потоке нарядной публики, дыша свежим и тёплым весенним воздухом, наполненным запахами еды, табака, духов и пряностей, читая вывески и останавливаясь у витрин. Гарин тыкал тростью в разодетых манекенов, стучал по вазам и каменным львам антикваров, задавал продавцам громкие и неудобные вопросы; золотое пенсне на его решительном носу сверкало на солнце, моисеева борода грозно колыхалась. Повисшая на его руке Маша острила и смеялась. Ей было хорошо.
– Я готов купить старую вещь, если она докажет, что всегда была в моей жизни, а я только сейчас вспомнил её, – рокотал он, останавливаясь возле китайского магазина.
– И много у вас таких вещей? – спросила Маша со своей презрительной полуулыбкой.
– В санатории были, – наморщил лоб Гарин и потюкал концом трости деревянного китайского коня размером с барана.
– Кроме барометра, я ничего не помню.
– Барометр, да… – Гарин скорбно причмокнул полными губами. – Пропал! Жаль. Из Берлина.
– Надин подарила?
– Сам купил. Красивый. Точный. Ни разу не обманул.
– Портсигар ваш помню.
– Да! Тоже там остался.
– Я хочу вам подарить новый портсигар. Позволите?
– Маша, вещь должна быть такая, чтобы ей можно было верить.
– Постараюсь найти самый честный портсигар.
Гарин двинулся дальше, увлекая её за собой. Они прошли кафе “Сибирские огоньки”, бутик
Доведя Машу до площади Восстания, Гарин традиционно заказал бармену два бокала местного алтайского шампанского, и они с Машей встали за мраморным столиком в тени каштана напротив фонтана и памятника семи Восставшим Палачам.
– Гарин, я хочу выпить за то, чтобы ничего не менялось, – произнесла Маша.
– Ну… в принципе… – заворчал Гарин.
– Без принципа. Мне так хорошо с вами здесь.
Чокнулись и выпили. Гарин огляделся по сторонам. Воскресная публика стояла, сидела, выпивала, курила и болтала. Он тоже закурил папиросу.
– Этот памятник мне что-то напоминает, – сказала Маша. – Но пока не пойму что.
– Он странноватый, согласен.
Гарин с бокалом в руке подошёл к памятнику. Маша двинулась следом. Бронзовый монумент изображал семь восставших палачей с различным оружием в руках. У одного был автомат, у другого двустволка, у третьего топор, у четвёртого нож, у пятого кирпич, у шестого палка, а седьмой держал в руках книгу.
– Здесь ничего не написано про эту книгу. – Гарин в который раз пробежал глазами памятную доску на двух языках, рассказывающую о восстании. – Этот палач… ммм… Смирнов дрался с гвардейцами книгой. Что за книга?
– Может, Библия?
– Она была бы потолще.
– Уголовный кодекс?
– Он был бы потоньше.
– Тогда – детективный роман. Что ещё читать палачу?
– А может, и необязательно детективный.
– Скажите ещё – “Война и мир”. Гарин, ну что может читать палач?
– Маша, восстание случилось восемнадцать лет назад. Вы молоды, а я помню то время хорошо. – Гарин с наслаждением отпил из бокала. – Тогда люди, объевшиеся голограммами, снова потянулись к бумажной книге. От голограмм, или, как тогда говорили, живых картин, да ещё с запахами, затошнило. Да и синдром Реблинна – Браунса был не шуткой. В некоторых государствах запретили голограммы.
– Это я помню.
– Да! И началось что-то вроде нового литературного ренессанса. Читали все и всё. Бумажное. Издательства росли как грибы.
– Гарин, я помню, помню это прекрасно! Я и сама читала тогда всё с бумаги: сказки, Мюнхгаузена, “Серебряные коньки”, “Тёплую ладонь”, “Гарри Поттера”.
– Вот-вот. Все вмиг стали читателями, зрителей запрезирали. Сериалы сошли на нет.
– Ну, не все. “Четырёх мушкётерок” смотрят до сих пор миллионы.
– Маша, это комедия. Но всё-таки, чёрт возьми… – Гарин тюкнул бронзовую книгу концом трости. – Что же это за книга? Кто скажет?
– Здесь же рядом букинистический. Может, тот старичок знает?
– Точно! Спросим у него.
Оставив опустевшие бокалы на мраморе, они двинулись к букинистическому. С его владельцем, седовласым и седобородым евреем, Гарин уже успел пообщаться. Тот встретил их с Машей как старых знакомых. Гарин задал свой вопрос.
– О, я знаю эту книгу, – произнёс старик, грустно покачивая головой. – Как мне не знать своей книги?
– Это ваша книга?
– А чья же ещё?
– Вы тогда жили здесь?
– А где мне ещё жить?
– И с этим магазином?
– А с чем ещё?
– И продали книгу палачу?
– Не продал, – с горечью ответил старик и вздохнул. – Дурак Арон не продал эту книгу. Если бы тогда я продал эту книгу, я жил бы сейчас в Бессарабии. Эта книга! У каждого букиниста есть своё сокровище. И у меня было. А теперь нет. Отняли!
– Так понравилась? – усмехнулась Маша.
