— Кстати, завтра у меня вечер выходной, — продолжила она. — Уже после пяти часов меня отпускают. Чем заняться — ума не приложу.
— В самом деле? Ну, э-ээ… может быть, что-то и подвернется, растерянно пробормотал я. — Кто знает.
И сестра Плюшкиндт уныло допивала свой кофе.
Однако на следующее утро после моего разговора с Гримсдайком она опять подняла эту тему.
— В среду я всего полдня работаю. Начиная с двенадцати. Но потом мне предлагают подежурить до полуночи. Не знаю, стоит ли соглашаться. Делать-то вроде совсем нечего.
Я был уже готов к такому повороту событий, поскольку успел заглянуть в расписание дежурств медсестер, которое лежало у неё на столе. И я решился. Сестра Плюшкиндт была вполне милая и привлекательная; вдобавок я твердо знал, что она не оттолкнет меня.
Я прокашлялся и осторожно произнес:
— Послушайте, если вам и впрямь нечем заняться, то, может быть, мы в кино сходим или ещё куда-нибудь?
На мгновение её глаза изумленно расширились.
— О, я, право, не знаю, могу ли оставить отделение. У сестры Макферсон все-таки опыта ещё маловато.
— Да, конечно.
— Да и истории болезни наших пациентов она не слишком хорошо знает…
— Правильно, — кивнул я.
— К тому же она слишком увлечена одним из студентов, чтобы всерьез отдаваться работе.
— Вот как? Но вы все-таки попытайтесь освободиться, — сказал я, вставая. — Жду вас в шесть часов. Перед дверью в стоматологию.
Мой роман с сестрой Плюшкиндт вызвал в Св. Суизине не больший интерес, чем традиционное летнее цветение герани на клумбе под окном кабинета секретаря. Разве что коллеги мои ухмылялись чуть шире обычного, когда я просил их подменить меня вечерком, да ещё сестра Макферсон разок игриво подмигнула мне за ширмой; для большинства же обитателей Св. Суизина мы были лишь очередными врачом и медсестрой, уступившими естественному развитию местных биологических законов.
Подобно другим скудно оплачиваемым лондонским парочкам, мы жались по таким местечкам. как «Фестивал-Холл» и «Эмпресс-Холл», ужинали в «Лайонсе» и коротали время в полутемных, но уютных барах, которые я со студенческих времен помнил куда лучше, чем основы анатомии. Нередко случалось так, что сестра Плюшкиндт сама платила за себя, а порой даже расплачивалась и за нас обоих. Развлекать её было очень легко, ибо она нисколько не смущалась, когда молчание затягивалось, а лишь преспокойно разглядывала ближайшую стену, словно видела в ней лица давно и безвременно ушедших друзей, да и разговоры-то наши сводились почти исключительно к больничным темам. Поскольку и все мои прежние подруги были медсестрами, меня это не обескураживало, тем более, что другая на её месте могла бы разговаривать исключительно про кенгуру и Марселя Пруста. И тем не менее пару недель спустя я уже начал мечтать, чтобы сестра Плюшкиндт не столь подробно рассказывала мне про анализ мочи в палате двадцать два или про то, как остроумно она отбрила сестру Макферсон, известившую её про преждевременно иссякшие запасы клистирных трубок.
Было, правда, ещё одно пятно на горизонте, омрачавшее мои отношения с сестрой Плюшкиндт. Однажды вечером, когда Гримсдайк зашел ко мне стрельнуть сигаретку, я признался ему в этом.
— Как твоя разнузданная сексуальная жизнь? — весело осведомился он. Теперь легче стало?
— Ну… и да, и нет.
— В каком смысле? — удивился он. — Не хочешь же ты сказать, старичок, что ваша страстная любовь не получила логического выхода?
— Нашла, но вовсе не то, что ты имеешь в виду, — вздохнул я. — Сам ведь знаешь, как это бывает с медсестрами… Мы ходим в кино, на концерты или ещё куда-нибудь, потом спешим назад, чтобы успеть вернуться до окончания её дежурства, пару минут обнимаемся и целуемся в подворотне возле морга, а ровно в одиннадцать она уже поднимается в отделение. Опоздай она на одну минуту, и её доброе имя будет навеки запятнано. По её словам, во всяком случае.
— Грустно.
— Можно даже не читать Фрейда или Кинси, чтобы понять, насколько это безрадостно для мужского организма. Сам прекрасно знаешь. Но другого выхода нет. Разве что — гулять в Гайд-парке, взявшись за руки.
— А как насчет страстной любви в стенах нашего достойного заведения?
— Да ты что, забыл, что мы в Св. Суизине? Здесь мужчине и женщине встретиться труднее, чем в банях Викторианской эпохи.
— Но ведь есть ещё пожарная лестница.
— Ах, вот ты о чем!
Безобразное сооружение, взбиравшееся зигзагом по стенам жилого здания персонала, было памятником торжества противопожарной безопасности над пуританской моралью. Карабкаясь ночью в пустующее с незапамятных времен отделение для лежачих больных, пробираясь затем по крыше отделения физиотерапии и тайком минуя келью ночного вахтера, мы ухитрялись затаскивать медсестер на мужскую половину. Впрочем, предлагались подобные авантюры в наших стенах нечасто, поскольку в случае разоблачения, старшая сестра смотрела на свою провинившуюся подчиненную, как на экспонат из Камеры ужасов.
