Шесть недель прошли быстро, как шесть коротких дней. Поездки на острова сменялись посещениями Петергофа, Шлиссельбурга, Детского Села, Павловска, Сестрорецка. Маленький речной трамвай уступал место пароходу, потом уютным пригородным поездам с белыми занавесками на окнах, потом стоместному шумному автобусу. Дни мелькали один за другим, заполненные все новыми и новыми впечатлениями Взморье у Стрелки, бронзовые фонтаны Петергофа, парки Павловска, мрачные казематы Шлиссельбурга — все, что видел Костя в эти недели, оставалось уже далеко позади. И то, что в начале этих недель казалось отдаленным, надвинулось вдруг, сразу. Он даже не успел прочесть всю ту обширную литературу, которой он хотел «подкрепиться» перед началом работы в клинике.
И вот знакомое здание клиники, сверкающие свежей краской коридоры, знакомые лица сестер, сиделок. Старая санитарка Домна Ивановна, работающая здесь больше сорока пяти лет, увидев Костю, сразу подошла к нему:
— Кончили?
— Окончил, Домна Ивановна.
— Поздравляю с доктором. — Она протянула ему мягкую морщинистую руку. — У нас будете работать?
— У вас.
— Ну, слава богу, еще до одного выпуска дожила. Новых врачей-то страсть как приятно увидать. А матери-то как хорошо — такого сыночка подняла! Есть мамаша? — спохватилась она.
— Есть.
— Я, доктор, вижу по халатику. Такой халатик сошьет, да так выстирает, да так выгладит одна только мать.
И старшая сестра, и профессор, и ассистенты, и все, кого ни встречал здесь Костя, были приветливы и держались с ним как старые знакомые.
С двенадцати часов начался осмотр больных. В первой группе были уже ранее лежавшие здесь больные, — Костя увидел среди них тех, кого он вел, будучи студентом последнего курса. Они лежали в тех же палатах, некоторые даже на тех же койках, будто ничто не изменилось. И жалобы их были те же, что и раньше, и манера рассказывать о своей болезни была та же, и все это отчетливо восстанавливало в памяти характер их недугов. Косте было необычайно интересно скорее узнать, какие изменения произошли с ними за это время? Он внимательно читал клинические документы, подробно расспрашивал больных и самым тщательным образом выслушивал, выстукивал, прощупывал. И то, что он делал это уже не в качестве студента, нерешительного, ограниченного в своих правах и возможностях, а в должности самостоятельного врача, ординатора, наделенного законными полномочиями и обязанностями, было и радостно и страшновато. Особенную гордость и в то же время волнение ощутил Костя, когда стал осматривать новых больных. В двух случаях он позволил себе не согласиться с диагнозом, поставленным на приеме в поликлинике. Фамилия врача из поликлиники, старого и опытного терапевта, была достаточно известной и внушала уважение. Спорить с ним было и трудно и неловко. Но Костя нисколько не сомневался в своей правоте, и ему очень хотелось вписать в историю болезни другой диагноз. Лишь поздно вечером, перед самым уходом из клиники, он вдруг усомнился в правильности своих выводов и, не желая откладывать дела до завтра, тут же заново, самым тщательным образом обследовал этих больных. Он снова опросил их, снова, не пропуская ни одной детали, выслушал и направился в лабораторию, поторопить с анализами. И все же, уходя из отделения, подумал: «Какое счастье, однако, что впереди еще рентген, что больных посмотрит ассистент профессора, а потом и сам профессор. Тогда уже не будет сомнений…»
Он впервые почувствовал всю свою ответственность за диагноз, за лечение, за жизнь вверенного ему больного.
«Жизнь человека!.. — думал он. — Мне доверена жизнь человека… Я отвечаю за нее…»
Он мыл руки, продолжая думать о последнем больном, и не замечал, что уже несколько раз намыливал их, обмывал и снова намыливал.
— Ой, доктор, больно уж ты сегодня крепко взялся за дело… — подавая полотенце и добродушно смеясь, сказала Домна Ивановна. — Эдак сразу изведешься.
— Ничего, Домна Ивановна, я сильный.
— Вижу, что сильный, а только силы надобно смолоду беречь… Видишь, один только денек и поработал, а уж делаешь одно, а думаешь о другом…
— О чем это вы?
— Да вот — моешь руки, а не видишь их, о больных думаешь…
— Да… — совсем смутился Костя. — Задумался. А почему вы думаете, что о больных?
— Да уж вижу. Хороший доктор только когда спит — о больном забывает. А то и во сне их видит.
Домна Ивановна проводила Костю до вешалки и, вдруг снизив голос почти до шепота, сказала:
— Там у вас во второй палате учитель больной… У самого окна…
— Самойлов?
— Он.
— У него наверное цирроз печени.
— А сердце?
— Ничего особенного.
— Неверно. Худое у него сердце… — внушительно сказала Домна Ивановна. — Совсем худое… Дышит — никуда не годится…
— Что вы? — встревожился Костя. — Я пойду по слушаю.
— Не надо, — уверенно остановила его санитарка. — Зачем его пугать? Идите домой, а здесь, слава богу, дежурный врач. Я ведь это на будущее говорю.
Костя ушел усталый, но довольный, и только разговор с Домной Ивановной оставил неясное беспокойство.